Я мчусь сквозь потоки дождя на своей «джетте», с чемоданом в багажнике, нервы на взводе, и надеюсь, что Айзея окажется дома. Мне обязательно надо повидаться с ним перед отъездом.
Дверь открывает Марджори и с трудом пытается улыбнуться.
– Ох, ты же сейчас промокнешь до нитки. – Она манит меня в дом. – Айзея не сказал, что ты приедешь.
– А он и не знал, – сознаюсь я. – Ничего, что я без предупреждения?
– Конечно! – Глаза у Марджори красные, опухшие, а в рукав засунут платочек – так делала моя бабушка, прежде чем включить грустный фильм. – У нас сегодня выдался тяжелый день, – сообщает она. – Айзея будет рад тебе. Поднимайся к нему.
Но дверь его комнаты закрыта. Я тихонько стучусь.
– Да? – надтреснутым голосом отзывается он.
– Привет. Это я.
Секунда – и дверь распахивается.
Айзея ведет меня к кровати, садится рядом, облокотившись на колени и закрыв лицо руками. Испускает тяжелый вздох, будто у него камень на сердце. Хотя я и промокла, притягиваю его к себе. Он судорожно, прерывисто вздыхает, его душит печаль. Так мы сидим на его кровати, под крышей его дома, пока гроза не уносится на восток и напряжение не отпускает Айзею. Он снова вздыхает, теперь спокойно, потому что – я начинаю это понимать – может довериться мне и знает, что я буду рядом.
Он выпрямляется, проводит ладонью по лицу. Наши взгляды встречаются.
– Привет, – произносит он, будто я только что вошла.
Глажу его по лбу, подбородку, разгоряченной щеке. Мне бы эликсир или волшебную палочку, чтобы исцелить его боль! Теперь я как никогда понимаю, что такое горькая радость. Что Найя вернулась домой – наилучший исход для девочки и ее мамы, но в то же время для ее временного брата это ужасный удар.
– Хочу сказать тебе кое-что важное, – начинаю я, – только вот… не знаю, поможет ли.
– Не поможет. Черт, так больно было смотреть, как ее увозят.
– Ты такой замечательный брат.
Айзея смотрит на меня горестно:
– Уже нет.
– Да, – твердо отвечаю я. – Не надо так. Не отметай то, как ты повлиял на нее, а она на тебя. Когда кого-то теряешь, его след в твоем сердце все равно остается навсегда.
Айзея, кивнув, закрывает глаза.
Думаю, он понимает: это не пустые сантименты.
Однако уже поздно. У меня впереди десять часов за рулем, да еще предстоит обогнать грозу.
– Я уезжаю, – сообщаю я.
Глаза Айзеи широко распахиваются.
– На несколько дней, – торопливо поясняю я. – В Вирджинию. Я должна там кое-что сделать и, если не тронусь в путь сейчас, струшу и отступлюсь.
– Погоди – ты что, на машине поедешь? Одна?
– Я справлюсь.
– Лия… А твои родители что?
– Они не знают. Они уже в пути – летят в Даллес. Я сказала им, что не хочу ехать, а теперь вот передумала. Я просто… сама себя не очень понимаю. Но, если не поеду, буду сожалеть. Точно знаю.
Айзея, склонив голову набок, смотрит на меня и неодобрительно, и сочувственно. Ясное дело: по его мнению, мне незачем ехать одной темной ночью, но сочувствует он от души.
– Я так понимаю, ты спешишь поставить точку, – произносит он. – Поверь – понимаю. Но точка далеко, до нее пилить примерно тысячу километров. Многовато для поездки в одиночку. Что, если ты устанешь?
– Буду пить энергетики. – Пожимаю плечами. У меня не было времени прикинуть эти «Что, если».
– А если заблудишься?
– Ни в коем случае. GPS.
– А если колесо спустит?
– Поменяю. Меня папа научил.
Айзея улыбается – такого ответа он не ожидал. И все-таки не отстает:
– Мне крайне не нравится, что ты поедешь так далеко совсем одна. Мало ли что может случиться.
Моя решимость начинает таять. Я хочу поехать в Вирджинию – мне нужно поехать, – но не хочу, чтобы Айзея за меня переживал. Я не стану взваливать на него этот груз.
«Пожалуйста, не проси меня остаться», – мысленно молю я.
– Лия… – произносит Айзея, и я напрягаюсь. – Давай я поеду с тобой.