Младенец, которого мы потеряли, был мальчиком.
Незадолго до выкидыша мама успела сделать генетический анализ.
У меня до сих пор в голове не укладывается – маленький братик.
Той зимой мы переехали. Я была страшно расстроена. Во-первых, маминым выкидышем, а во-вторых, расставанием с Тихоокеанским побережьем: мне на Северо-Западе очень нравилось. Учеба в школе давалась легко, и я радовалась, что Бек живет совсем рядом. Поэтому теперь единственным, что хоть как-то примиряло меня со сменой места жительства, был переезд Бека и его семьи – его отца в этом же месяце должны были перевести на новое постоянное место службы. Папу перевели в Форт-Карсон в штат Колорадо, а Коннора – в Форт-Джексон в Южной Каролине. Мама с Берни обнялись на тротуаре между нашими домами. Мы с Беком не обнимались – как-то неловко, – но уезжать от него было непривычно. Я чувствовала себя как пазл, в котором не хватает кусочка.
Первый месяц в Колорадо у меня прошел паршиво. Мы с Беком много переписывались и иногда созванивались по видеосвязи, но мне ужасно не хватало наших киномарафонов. И купания в парке Лонг-Лейк. Я скучала по тому, как Бек сиял, обыграв меня в пиклбол[11], и как дулся, если я обходила его на лыжах. Целых три года он был моим миром.
С течением времени Колорадо-Спрингс изменил меня – обновил, как программу. Я завела новых друзей. Энди, пианистку с заразительным смехом. Анику, которая мечтала стать сценаристкой и всегда была готова посмотреть со мной сериалы и фильмы. Был даже мальчик, Хейден, звезда футбола, который обучал меня делению дробей, – моя первая настоящая влюбленность.
В седьмом классе я оказалась на уроках естествознания у мисс Бонни. Она родилась и выросла в Австралии и говорила с обворожительным австралийским акцентом. Свою лабораторию мисс Бонни украсила яркими плакатами – коалы на эвкалиптах, бирюзовые воды Большого Барьерного рифа, ржаво-красные скалы Кингс-Каньона – и еще приносила на уроки вкусное австралийское шоколадное печенье «Тим-Там». Я прямо влюбилась в мисс Бонни и в идею съездить в Австралию. Мечтала о том, как поступлю в университет и проведу семестр за границей – в Мельбурне или Сиднее. И хотя до университета было еще учиться и учиться, я все равно поделилась идеей с родителями, а они пришли в восторг – при условии, что я приглашу их погостить подольше. Энди, Аника и Хейден тоже горячо меня поддержали, и я дала себе обещание, что в один прекрасный день ступлю на берег Австралии.
За годы, прожитые в Колорадо-Спрингс, с семьей Бека мы виделись пару раз: на весенних каникулах на Гавайях, где я отметила свой одиннадцатый день рождения, и на зимних выходных в Парк-Сити, где катались на лыжах. Мама с Берни съездили на Кабо-Сан-Лукас – этот отдых для них устроили папа и Коннор, чтобы излечить мою маму от неотвязной меланхолии и отметить радостную новость: Берни и Коннор ожидали близняшек. Той весной, когда мне исполнилось двенадцать, папу забросили в Афганистан, а осенью, когда я пошла в восьмой класс, мама разрешила мне прогулять школу, чтобы мы с ней смогли полететь в Южную Каролину и помочь семье Бёрн с их девочками, которые родились в конце августа.
Пока мы летели в гости, я наконец нашла в себе силы задать вопрос, не дававший мне покоя с тех пор, как Берни позвонила сообщить о своей беременности.
– Мам, тебе грустно оттого, что у Берни родились две здоровые малышки, – ну, после того, что случилось с нашим малышом?
– Иногда, – призналась мама. – Но грусть никогда не заслоняет мою радость за Берни, Коннора и Бека. Я благодарна, что у них все сложилось иначе. А тебя это не печалит?
Я поболтала имбирную газировку в пластиковом стаканчике. На поверхность всплыли крошечные пузырьки.
– Скорее мне завидно. Две сестренки сразу! Да Бек везунчик.
Мама засмеялась:
– Наверное, когда Берни попросит его поменять памперсы, он будет иного мнения.
– Фу! – я наморщила нос. – Но он поможет. Он хороший.
Мама заправила прядку волос мне за ухо.
– Ты ведь хочешь его увидеть?
Я кивнула:
– Конечно. Но я немного волнуюсь. Вдруг все будет по-другому?
– Возможно, милая. Но Бек – это Бек, а ты – это ты, и между вами особая связь. Она навсегда.
Я отпила еще газировки, стараясь успокоиться.
Штука в том, что в предсказание гадалки из маминой юности я всегда верила: не было причин сомневаться. Но в последнее время я обнаружила: мне по-настоящему, всем сердцем хочется, чтобы оно сбылось и мы с Беком были вместе. Хейден мне очень нравился – он был симпатичный, умный, веселый, – но гадалка не предсказывала никакого «долго и счастливо» с футболистом из Колорадо-Спрингс. За последние годы, которые мы с Беком провели врозь, моя вера в то, что я всегда знала, лишь укрепилась: он – мое будущее. Стоило мне даже теоретически представить его с другой девчонкой, и у меня внутри все переворачивалось. А если он завел себе девушку в Южной Каролине? Что, если не пройдет и десяти лет, как Бек позвонит мне и сообщит о своей помолвке? Что, если наступит день, когда мне придется сидеть на свадьбе Бека и смотреть, как он в костюме, сияя улыбкой, клянется в вечной любви кому-то другому, не мне?
Когда мы приземлились, мама взяла напрокат седан и мы покатили в Форт-Джексон, где квартировали Бёрны. Сами мы жили точно в таком же военном городке Форт-Карсон, поэтому среди аккуратных зданий с клумбами гераней и американскими флагами я сразу почувствовала себя как дома. Коннор встретил нас на пороге, баюкая на руках крошечную дочку. Приобнял меня одной рукой, потом чмокнул маму в щеку, а она уже ворковала над малышкой.
– Это Мэй, – гордо объявил счастливый отец.
Со второго этажа спустилась Берни с малышкой Норой на руках. Девочка крепко спала. Берни расплакалась, а потом извинилась за свои слезы:
– У меня гормоны просто бушуют!
Мы разместились в гостиной, и Коннор с Берни вручили нам с мамой по запеленатому младенцу. Мне досталась Нора. От нее шло тепло и запах сирени, а крошечные черты лица показались мне совершенством. Ей исполнилось всего несколько недель, но уже было видно, как она похожа на старшего брата.
Старшего брата, который куда-то пропал без вести.
– А где Бек? – спросила мама.
Коннор и Берни неловко переглянулись.
– Пошел гулять с приятелями, – ответил Коннор.
– Скоро вернется, – добавила Берни. – Мы велели ему быть не позже пяти.
Я глянула на часы над каминной полкой.
Была половина шестого.
Бек вернулся домой в десять минут седьмого с равнодушным видом – смотреть было противно. Коннор и Берни были в ярости – разговаривали с ним сквозь зубы, но сдерживались и голос не повышали – думаю, чтобы не смущать меня. Однако поздно вечером я вышла на кухню попить водички и на обратном пути в гостевую комнату нечаянно подслушала, как Коннор распекает сына:
– Лия была очень огорчена. Тебе следовало вернуться вовремя.
Ох, какое унижение! Неужели то, что я надеялась на теплый прием, было так очевидно? Я вжалась в стену, но не слушать дальше не могла.
– Да ей плевать, – возразил Бек. – За ужином она мне ни слова не сказала.
– Может, потому, что считает тебя придурком? Слушай, я знаю, эти недели были тяжелыми. Ты на меня обижен, и это нормально, но не вымещай обиду на Лии. Завтра обязательно пригласи ее погулять вместе с твоими друзьями.
– Господи, пап. Ни за что. Ей двенадцать – она совсем мелочь.
Щеки у меня запылали от возмущения. Мне двенадцать с половиной, с по-ло-ви-ной!
От Бека меня отделяли какие-то ничтожные полтора года. Два класса. Когда мы жили в Вашингтоне или плавали с масками на Гавайях или когда я снова и снова обставляла его на лыжном спуске в Юте, эта разница в возрасте его вообще не волновала.
– Лия нам как родная, – сказал Коннор своим особым голосом, не допускающим возражений, – он очень редко пускал в ход этот тон. – И мы с матерью ожидаем, что ты будешь вести себя с ней соответственно. Ясно?
Бек что-то утвердительно буркнул. Я рванула по коридору, чтобы он не застукал меня за подслушиванием, и юркнула в гостевую комнату, где мама уже крепко спала.
Но я почти всю ночь пролежала без сна. Несколько раз слышала, как капризничают близняшки. Дважды Коннор вставал и ходил туда-сюда, укачивая малышек. Один раз Берни пела им «Прекрасную мечтательницу»[12] – этой песней она убаюкивала нас с Беком, когда мы были маленькие и я ночевала на полу у него в комнате, забравшись в спальник с единорогами.
В те времена все было так просто.
Я ворочалась с боку на бок, разбирая по косточкам нашу давнюю дружбу. Неужели Бек обращался со мной по-доброму лишь потому, что этого требовали его родители? Неужели он просто терпел меня, навязанную сестренку, которая на самом деле была лишь обузой?
Может, он все-таки и правда уже успел найти подружку?
На следующее утром за завтраком у Бека хватило нахальства промямлить:
– Слушай, Лия, хочешь попозже поиграть со мной и моими друзьями в алтимат-фрисби[13]?
– Нет, – не раздумывая отрезала я.
Коннор приподнял брови. Берни отставила чашку с кофе и сжала губы. А близняшки, которые лежали тут же в переносной колыбельке, захныкали дуэтом.
– Лия, это же такая веселая игра, – сказала мама тоном, в котором звучало «не позорь меня».
– По-моему, скука.
Коннор посмотрел на сына очень, очень многозначительно.
Бек вздохнул и закатил глаза:
– А нам бы очень пригодился еще один игрок.
Я смерила его не слишком доброжелательным взглядом. Раньше он смотрел на меня с симпатией, а когда куда-то звал, то от души – и отказаться было невозможно. Но сегодня утром он был просто как бесчувственный робот. А потому я, не терзаясь никакими угрызениями совести, мгновенно замкнулась в себе.
– Беккет, мне меньше всего на свете хочется играть во фрисби с тобой и твоими дружками. Кроме того, я наверняка испорчу вам всю игру, ведь я Совсем Мелочь.
Коннор уронил голову в ладони.
Берни поморщилась.
Мама приоткрыла рот.
Я одарила Бека едкой улыбкой, а потом встала и вышла из кухни, оставив свои хлопья размокать в молоке.
Накануне нашего с мамой отъезда Коннор решительно объявил, что свозит нас с Беком в Ривербэнкс – зоологический сад и парк.
– Малышки проспят почти весь день. Дадим Берни и Ханне побыть вдвоем.
Побыть вдвоем? Да они и так не расставались. Поездка в зоопарк была уловкой, чтобы нам с Беком волей-неволей пришлось общаться. А я с ним не разговаривала уже больше суток – с тех пор, как в гневе вышла из-за стола тогда, за завтраком. И почти все это время строчила Энди и Анике негодующие сообщения о том, каким придурком оказался мой якобы лучший друг.
У входа в зоопарк Коннор купил билеты, потом отыскал скамейку, вынул из рюкзака ноутбук и объявил:
– Ребята, мне нужно кое-что доделать по работе. Идите погуляйте вдвоем. К обеду жду вас здесь.
Я скорчила гримасу. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось бродить по зоопарку с Беком. Но Коннор, закинув ногу на ногу, уже быстро-быстро стучал по клавиатуре – явно был слишком занят, чтобы возиться с нами.
– Ну, пошли, что ли, – буркнул Бек и побрел к вольеру с медведями гризли.
Мы обошли весь зоопарк, посмотрели на горилл, на галапагосских черепах, потом на африканских обитателей: слонов, жирафов, страусов, зебр. Повидали и моих любимцев – коал и валлаби, младших собратьев кенгуру, а уже потом двинулись смотреть львов, тигров и павианов.
– К птицам или к рептилиям? – спросил Бек, заглядывая в карту зоопарка, которую взял на входе.
– Наверное, к рептилиям.
– А я думал, ты выберешь птиц.
– Ты-то кого хочешь посмотреть, птиц?
– Нет, – ответил он. – Но я и рептилий не хочу.
– Ну и не смотри, – огрызнулась я.
Он так и остался стоять с разинутым ртом, а я в гордом одиночестве зашагала в сторону аквариума и террариума.
Когда Бек наконец меня отыскал, я уже насмотрелась на змей, ящериц и черепах так, что глаза бы мои их не видели. Я как раз стояла перед бассейном на пятьдесят пять тысяч галлонов и наблюдала за угрями, акулами и целой радугой рыбок, которые кружили внутри, когда Бек оказался рядом и тихо сказал:
– Прости меня, Лия.
– А чего извиняться? Рептилии мне тоже не нравятся.
– Нет, я про позавчера. Что меня не было дома, когда ты приехала. И что не побежал за тобой, когда ты выскочила из-за стола.
Я не сводила глаз с сине-желтой рыбы, за которой наблюдала все это время.
– Что ж, прости, раз тебе пришлось меня терпеть. Я жалею, что приехала.
– А я рад, что ты приехала.
– Да ладно. Ты обращаешься со мной как с назойливой мухой.
– Никакая ты не муха.
– Я и без тебя знаю, что нет!
Все вокруг обернулись на нас.
Бек подвел меня к ближайшей скамейке. Мы сели, и он сказал:
– Я правда очень виноват.
– Ладно. Прощаю.
Он невесело рассмеялся и покачал головой:
– Ты бы только знала…
После этой загадочно оборванной фразы я задумалась. Накануне вечером Коннор сказал ему: «Я знаю, эти недели были тяжелыми» и еще «Ты на меня обижен».
– Бек, я как раз ни-че-го не знаю. Ты ведь не желаешь разговаривать со мной и даже смотреть на меня.
Он глубоко вздохнул и потер лицо.
– Я злился. И сейчас ужасно злюсь. Но на отца. Не на тебя.
– Почему?
– Потому что недели через две он уезжает.
Сердце у меня упало: хуже новости не придумаешь.
– Куда?
– Его перебрасывают в Афганистан. Всего на полгода, но тем не менее.
Мы, дети военных, – редкое племя, для которого полгода отсутствия отца – это «всего на полгода». Полгода лучше, чем девять месяцев, а девять месяцев лучше, чем целый год, – мы знаем это на своем опыте.
– Почему ты мне не сказал?
Он пожал плечами – с таким пришибленным видом, что у меня в животе образовалась пустота.
– Твой-то папа сейчас здесь. Я подумал, некрасиво будет плакаться. Но у моих – малявки, и из-за них весь дом вверх дном, а отец бац – и уезжает, а мы с мамой разбирайтесь как хотите.
Конечно, все обстояло не так, и Коннор наверняка сам был расстроен, что приходится покинуть семью. Но возражать Беку я не стала: ведь мне были знакомы эти неразумные и неправомерные обиды на отцовские отъезды. Ведь я тоже думала: как папа может уехать на другой край света в поисках приключений, бросив нас с мамой, и считать, что мы без него справимся?
– Твоя мама расстроена?
– Да, но делает вид, будто все в полном порядке. Но сама понимаешь, ей придется очень нелегко. Два младенца, да еще хозяйство, да еще волноваться за папу – и все на ней.
– И на тебе. Ты же будешь с ней рядом.
– Все равно это не то.
От новости про Афганистан моя обида и гнев на Бека рассыпались на мелкие кусочки. Да, он встретил меня отчужденно и сердито. Но теперь, когда я узнала причину, мне хотелось лишь одного – поддержать Бека, как он поддерживал меня каждый раз, когда куда-то перебрасывали и отправляли моего папу. И в первые дни моей учебы. И когда у мамы случился выкидыш. И еще в миллионе других случаев – вроде бы по мелочам, но я вспомнила их все и поняла, как это важно.
Мысленно я вознесла молитву: «Господи, сохрани Коннора живым и здоровым».
А потом придвинулась ближе к Беку, и наши предплечья соприкоснулись. Я склонила голову ему на плечо и сказала то единственное, что сейчас имело смысл:
– Ужасно жаль, что так получается.
Он шевельнулся, будто хотел взять меня за руку, и сердце мое пропустило удар. С Хейденом мы несколько раз держались за руки по дороге из школы, и, когда я уезжала в Южную Каролину, он поцеловал меня на прощание в щеку. Но от мысли о том, что за руку меня возьмет Бек, у меня так помутилось в голове, что рыбки в гигантском аквариуме поплыли будто бы рывками.
Однако Бек лишь слегка сжал мое предплечье и убрал руку. Мы молча сидели рядом и наблюдали, как стайки рыб плавно, слаженно кружат в прозрачной воде.
Они тоже всю жизнь плавают вместе.