– Валера! Валер-р-ра!

Голос зовущего Валеру был странный, будто смеющийся, издевающийся, да еще записанный на зажеванную пленку.

– Валер-р-ра! Валер-р-ра Л-и-и-еонтьев!

Ваня попытался увидеть говорящего, но желтый свет лампочки больно ударил по глазам. Тяжелая рука упала на лицо, лишь через несколько секунд он понял, что рука его собственная.

– Валер-р-ра!

Что-то стукнуло Ваню по животу.

Ваня еще раз попробовал открыть глаза и увидел попугая, который стоял у него на животе, рассматривая его. Попугай был белым, с хохолком цвета фурацилина и морковно-клоунскими щеками, очерченными ровными кружками. В черных глазах-бусинах висели точки света.

– Валер-р-ра? – неуверенно повторил попугай.

Ягоды-глаза по очереди пялились так озадаченно, что Ваня рассмеялся. Вместо смеха, как сквозь вату, он услышал хрип и свист. Ваня попытался осмотреться. Дар зрения возвращался робко. По бокам, как у запряженной лошади, словно нависали шоры, и картинка складывалась почти двухмерная. Постепенно Ваня смог разглядеть: стены с бежевыми обоями, какие-то полки с клетками и коробками, телевизор на коричневой тумбочке с лакированной дверцей, стол, на столе алюминиевый чайник. На потолке вместо люстры лампочка. Закрыл глаза. Отдохнул. Открыл и снова попытался осмотреться. Удалось приподняться на подушке.

– Валер-р-ра?

Ваня услышал шорох, с усилием повернулся на бок и посмотрел на пол. Там медленно шла большая ящерица с панковским хохолком от головы до хвоста. За окном пропел петух, и даже показалось, что залаяла собака.

«Капец, Бременские музыканты», – устало подумал Ваня и закрыл глаза. Собака – точно галлюцинация. Надо еще отдохнуть.

Тяжелое утомление навалилось с новой силой, опять накатывали волны, теплые, холодные, теплые, холодные. Ваня на несколько или минут, или часов провалился в дрему. Стукнула дверь, и он очнулся. Голова все еще болела, но окружающее стало четче, он услышал будто что-то знакомое: застучали по полу когти, а потом звонкое чириканье, словно чирикала сразу сотня птиц. Ваня открыл глаза. У двери стоял огромный, под потолок, человек в ватнике. В руке он держал большую клетку, в которой двигалось, перелетало, стучало и оглушающе щебетало что-то коричневое и пушистое. Игуана с гребешком-ирокезом широко и косолапо переставляла лапы в ногах у великана.

– Обана, да ты очнулся, братик.

Ваня растерянно кивнул. Он почувствовал, что голова была чем-то обмотана. Нащупал рукой похожее на бинт.

– Сейчас вернусь. – Великан поставил чирикающую клетку на пол и вышел. Дверь была распахнута, и Ваня увидел прихожую, похожую на дачную веранду или летнюю кухню: остекленные квадратики окон, угол стола, покрытого клеенкой, крашенная белым деревянная дверь. Игуана застыла и посмотрела великану вслед. Чириканье в клетке прекратилось и распалось на десяток взъерошенных воробьев, в ряд рассевшихся на жердочках.

Тяжело ступая, великан вернулся, поставил на стол белую эмалированную кастрюлю, игуана послушно пошла за ним следом. Подошел к Ване, опустил лопату-ладонь.

– Валерий? – спросил Ваня.

– Почему Валерий? – поднял брови великан. – Павел. А тебя как звать?

– Иван, – сказал Ваня и закашлялся.

Павел подошел к столу, налил воды из чайника в граненый стакан.

– Попей. Я в лесу в роднике набираю, хорошая водичка.

Ваня отпил. Павел забрал стакан.

– Подняться-то сам сможешь? Я щей сварил, покушаешь, братик?

Ваня не без труда поднялся и сел, прислонившись спиной к подушке. Кивнул, хотя не чувствовал голода.

– А я где, извините?

– Ты поешь сначала, потом все спросишь. Тебя кто-то на дороге вырубил, а я тебя нашел. Да ты подожди, поешь сначала, говорю. Щи! Я тебе на табуретку поставлю.

Великан принес табуретку, налил в тарелку горячий суп, поставил рядом с Ваней. Положил кусок хлеба и ложку. Попугай перелетел с полки на телевизор и сказал:

– Ну-ко-неч-но!

Игуана зашагала под кровать и чем-то там зашуршала.

Ваня протянул руки к тарелке, обжег пальцы.

– Горячие, ага! – радостно сказал Павел, сев за стол напротив Вани, налил себе щи и стал шумно хлебать.

Ваня откусил хлеб, мучительно пытаясь вспомнить, что было до этого. В голове возникали смутные картинки: темная дорога, домики, вросшие в землю. Потом пустота. Вспоминать было трудно, внимание ускользало в сторону сидящего перед ним Павла, который с аппетитом ел из глубокой большой тарелки. Нос у него смахивал на большую неровную картофелину, а уши, напротив, были небольшие, изящные, словно доставшиеся ему по ошибке. Под правым глазом виднелся шрам, неровной полоской спускавшийся к уголку рта.

– Ах ты, бандит, – бормотал Павел, жуя и глотая, двигая ногой. – Куда лезешь.

Внизу оказалось уже две игуаны, одна побольше, другая поменьше. Павел опустил длинную тяжелую руку и ловко подхватил ту, что поменьше.

– Это Борька. Опять, сволочуга, клетку открыл. Как только это делает.

Он отнес беглеца в большую клетку, стоявшую на полу в углу. Большая игуана застыла и стала что-то рассматривать под столом.

– Машке я разрешаю гулять по дому. Она воспитанная. А Борька… – Павел налил себе еще половник супа. – Хулиганит. На стол умудряется забраться, хвостом все скидывает. Цветы жрет. Благо у меня ядовитых цветов нет, одни фиалки.

Ваня машинально посмотрел на подоконник, к которому был придвинут вплотную стол. Там стояли большие и маленькие горшки с чахлыми фиалками.

– Вон как… – Пробормотал Ваня. Он доел суп и почувствовал себя лучше. – Слушайте, как все… Как я тут… – Слова путались. – Расскажите, в общем…

– Да ты не торопись, подожди, – сказал Павел, облизал ложку, положил ее в тарелку и вытер громадные пальцы салфеткой. – Давай сначала чайку.

Он подхватил одним пальцем со стола чайник и вышел из комнаты.

Ваня осмотрелся, увидел свои джинсы, висящие на спинке стула. Поискал другие свои вещи, но ничего не нашел. Павел вернулся с чайником и мешком пряников. Бросил в две большие чашки чайные пакетики, разлил кипяток. Поставил на Ванину табуретку чашку, положил рядом пакет с пряниками.

– Спасибо, – сказал Ваня, отдавая тарелку.

– Будь здоров. А то я тебя на обочине когда нашел, думал, ты уже того… Не тут, в общем. А ты ничё, живой.

– На обочине? – Воспоминания снова медленно всплывали в Ванином сознании. Ночь, дорога, мертвая машина, мертвые звезды, ледяные пальцы в ледяных кедах, коньяк, пробка, темнота…

– Ну да. Ты рядом с машиной лежал.

– А как… А телефон вы мой не видели?

– Не видел. Тебя, видать, ограбили – я в машине твоей только старый портфель нашел. По голове тебя сзади ударили, и все. Готов.

Ваня поморщился, дотронулся рукой до повязки, в затылке заныло.

– Да ты не переживай. Жить будешь. Я рану обработал, повязку наложил. Будешь жить, будешь. А портфель твой вон.

Портфель! Ваня вдруг резко вспомнил все: и как ехал, и зачем, для чего портфель. То есть чемодан.

– Слушайте, а сколько времени?

– Да часов двенадцать.

– Это вы меня вчера вечером нашли?

– Вчера, вчера, – сказал Павел рассеянно и стал собирать посуду со стола.

– То есть сегодня вторник?

– А?

– Вторник, говорю, сегодня?

– А, да, вторник, вторник…

Значит, до концерта еще сутки. Есть время прийти в себя и добраться до города. Ваня скинул одеяло, натянул джинсы, поискал обувь, но не нашел. Залез в карман, нащупал там фантик от конфеты, какую-то труху. Затылок болел.

– А что с машиной моей, не знаете?

– Да она там так и стоит, на обочине. Наверное.

– А можно у вас попросить телефон позвонить?

– Так это… Тут не ловит почти ничего. Это надо выходить, на холм подниматься.

– Я схожу, – сказал Ваня. – Надо позвонить.

– Куда ты пойдешь, братик? Тебе лежать надо, поправляться. Выйдешь сейчас на улицу – помрешь.

Ваня удивленно посмотрел на Павла.

– У меня так сосед помер, – продолжил Павел, доставая с полки старый приемник. – Не долечился от какого-то о-эр-зэ, вышел дров наколоть и совсем слег. Вот тебе и дрова. Ты пока еще чая попей. Хочешь – телевизор посмотри, но у меня там всего два канала. Первый и четвертый, про инопланетян.

Ваня отодвинул штору, выглянул в окно. До ворот бежала вычищенная от снега дорожка, стоял присыпанный снегом парник. За сетчатым забором темнела машина. Все, что виднелось за забором, казалось смутно знакомым.

– Так это… А ты слышал, братик, будто собака по Питеру бегает?

– Что? Собака? – рассеянно переспросил Ваня.

– Ну. Говорят, большая, черная. Может, видел где?

– Что? В смысле – видел? Кого, собаку?

– Собаку. Собаку, говорю, эту не видел?

– Да нет ведь никаких собак больше, – сказал Ваня, после чего наконец смог оторваться от разглядывания улицы и посмотрел на Павла.

Лицо Павла резко изменилось. Уголки губ ушли вниз, образовав на лице трагические заломы, а добродушную улыбку сменила тревожная гримаса. Глаза потемнели, на лбу пролегла тяжелая морщина, с руки на руку он перекидывал тяжеленький приемник, как что-то невесомое. Увидев на лице Вани беспокойство, он натянуто улыбнулся, и мрачная маска на его лице сменилась безмятежностью. Он уселся за стол и стал раскручивать приемник и что-то в нем ковырять.

– Нет-то нет… Только говорят, что есть.

– А где у вас тут туалет? – решил сменить тему Ваня.

– Так вон там – в конце коридора.

– А, хорошо.

Туалет в конце коридора и правда был, прятался за тонкой, почти фанерной дверью. По пути обратно Ваня заглянул в соседнюю комнату и увидел на столе синюю шапку-петушок и еще – свой телефон.

«Отлично», – подумал Ваня и почувствовал, как холод пробежал по спине. Он хотел забрать телефон, но услышал шаги Павла. Тот выглянул из комнаты и спросил:

– Ну что? Все нормально, братик?

– Нормально, – пробормотал Ваня, вернулся в комнату и сел на кровать.

Еще один попугай, теперь уже зеленый, спикировал Павлу на плечо, и тот пальцем ткнул его в крыло. Попугай внезапно залаял.

– Во! Видишь, как умеет птичка. Как записывающий аппарат работает. Умная птичка такая. И второй попугай умный, оба умные.

Радио внезапно ожило, зашуршало и заиграло какую-то заезженную мелодию: смесь рока и попсы.

– Жаль, что зверюшки померли, да. Кругом все померли… Жаль, что померли зверюшки. Только, говорят, одна собака осталась. И бегает в городе. Черная, бегает, большая… Точно не видел, да?

Лицо Павла снова изменилось, потемнело, глаза опять засверкали, а сам он покачивался из стороны в сторону. Музыка умолкла, потом радио зашуршало и снова ожило:

«Ну что ж, мои дорогие радиослушатели, любители музыки, любители рока, любители драйва, да что и говорить, просто любители яркой жизни. С вами я, Таня Белка, и мы перевалили далеко за полдень, а точнее, стрелки часов стремительно движутся к четырем часам, самое время узнать, какие праздники сегодня, 24 января, отмечаются в мире. Итак, только представьте – Международный день образования и Международный день эскимо! Ну что, мои маленькие сладкоежки, есть причина дотянуть до конца рабочего дня, согласитесь?»

«Твою ж мать, это уже среда, значит». Ваня пытался мысленно прикинуть, сколько часов до начала концерта.

– А ты говоришь, не видел собаку, – продолжал Павел. – А что, и в доме этом профессорском, что ли, не видел тоже? Ты ведь там был? Был. А она там точно была, я сам понял, потому что слышал оттуда лай. А значит, была там собака.

Ваня наконец понял, что находится в Комарове.

– Собака-то это все та, что я кормил как-то раз, только пропала она. А оказалось, вот оказалось что, что тут, через две улицы она прячется. Или прячут ее. Я там ходил-бродил на днях рядом. И увидел. Черный хвост мелькнул. Рядом совсем была. А попасть я туда не могу, забор высокий кирпичный. А тут ты, я увидел, приехал. Да уехал быстро, я сообразить не успел. И Антоша мне подсказал, что надо за тобой поехать. Я и поехал. А ты, видишь как получилось, сломался, а мне пришлось тебя… Нет, не так… Но я потом и рану обработал, и голову замотал. Я ключи у тебя взял, в дом сходил, а собаки не нашел. А теперь что делать с тобой? Пока не знаю. Пока здесь сиди, меня жди, выздоравливай, а может, и не нужно уже выздоравливать, может, и не нужно, может, уже и… и не хочу тебе зла делать, но, может, и придется, я не знаю, братик, не знаю. Куда ты собаку дел-то?

В этот момент Павел сделал рукой движение, будто кого-то отгоняя, и Ваня внезапно его узнал. Узнал покачивание и шрам на лице. Шапку-петушок с надписью «Спорт». Повернул голову в сторону прихожей и увидел на полу начищенные черные туфли.

«Вот это встреча», – подумал Ваня. Голова по-прежнему болела, он никак не мог соединить в одно дачу профессора и шатающегося, как маятник, юродивого с «Владимирской». Еще и эти ящерицы с попугаями кругом. Психическая атака.

– А знаешь, что понял я? Что собаку эту мне не кормить надо было, а наоборот… – Павел смотрел перед собой и продолжал раскачиваться. – Я это потом понял, хоть меня Антоша вначале запутал. Не надо было ее кормить. А надо было наоборот – как была она самой последней, так чтобы и осталась. Только она куда-то… Теперь я все ищу и ищу. С Антошей ищем.

«Какой на хрен Антоша».

– Потому что не надо было ее кормить. А надо было наоборот – как была она самой последней, чтобы так и осталась, – повторялся Павел. – Чтобы не было больше никаких зверей-животин, потому что вот как. Не такой путь из-за меня, а такой путь руками моими, а значит, я должен все до конца довести и доделать, теперь-то все ясно, а как с собакой расправлюсь, так и дальше все покатится как по маслу, соловьи, куропатки, скворцы, совы, соколы, перепела, аисты, галки, грачи, жаворонки, зарянки, стрижи, снегири, синицы, лебеди, коршуны, воробьи, горлицы, сойки, трясогузки, тетерева, канарейки, сороки, свиристели, цапли, чибисы, щеглы, чижи, иволги, удоды, дрозды, крапивники, голуби, филины, чайки, кукушки, коростели, беркуты, журавли, выпи, глухари, дятлы, вороны, вороны, вороны. И попугаи, и попугаи. И воробьи, воробьи.

«Надо валить, надо валить», – лихорадочно думал Ваня, делая вид, что внимательно слушает, и пытаясь прокрутить в голове план побега. Найти обувь. Найти куртку. Забрать телефон.

– …лягушки, жабы, углозубы, тритоны, квакши, саламандры, хамелеоны, гекконы, сцинки, агамы, вараны, игуаны, ящерицы, ужи, кобры, гадюки, питоны, удавы, черепахи, крокодилы, аллигаторы, гавиалы… И Борька, и Машка.

Головная боль мешала думать. Забрать чемодан. Выбраться из дома.

– …божьи коровки, жужелицы, осы, пчелы, шмели, комары, мухи, слепни, оводы, тля, златоглазки, клопы, водомерки, стрекозы, мотыльки, бражники, бабочки, голубянки, пестрянки, капустницы, короеды, термиты, муравьи, долгоносики, плавунцы, кузнечики, сверчки, медведки, цикады, жуки, жуки, жуки…

С улицы раздался стук, кто-то стучал в ворота.

Павел потряс головой, посмотрел на Ваню, глаза его посветлели, лицо стало спокойным. Он выглянул в окно и крикнул:

– А? Что, Сергеич? Куда переставить? Ну щас, щас… Не ори.

Павел, опять обретя добродушную улыбку, вышел в коридор и через минуту заглянул в комнату, одетый в ватник. Сверху вниз он посмотрел на Ваню безмятежными голубыми глазами:

– Сосед говорит, я ему своей машиной проезд перекрыл. Пойду переставлю. Чего он вообще тут забыл – с осени до весны не появляется обычно…

Павел неспешно ушел, хлопнула дверь. Щелчок – повернулся ключ в замке.

«Еще и запер. Какой осмотрительный», – мелькнуло в голове у Вани.

Он посмотрел по сторонам. В клетке, которая стояла рядом с кроватью, игуана Борька начал беспокойно переставлять лапы. Ваня заглянул под кровать. Под кроватью игуана Машка спала, положив голову на кеды. Присмотревшись, Ваня понял, что эти кеды – его.

Борька поскреб лапкой защелку клетки. Ваня обулся, быстро завязав шнурки. Борька поскреб клетку еще раз. Ваня схватил чемодан. Борька открыл клетку и стал из нее выбираться. Ваня выбежал в коридор. Заглянул в соседнюю комнату, забрал телефон. Нашел на вешалке какую-то крутку, надел. Подергал входную дверь – закрыто. Осмотрелся, увидел швабру и скрылся в другой комнате.

Замок в двери повернулся, Павел вошел в прихожую. Кряхтя, снял валенки, повесил ватник на крючок, завернул в комнату. Ваня выскочил, потянул на себя дверь и просунул в ручку двери швабру. Нашел в кармане ватника ключи от машины, открыл дверь и выбежал на улицу, нажал кнопку на брелоке, пикнула сигнализация. Открыл дверь, прыгнул за руль и завел машину. Тронувшись с места, с непривычки резко дернулся вперед и заглох. Завелся снова. Двигатель послушно загудел. Ваня нажал на газ и рванул вперед. В окно заднего вида он увидел, как Павел выбегает на дорогу. У Вани мелькнула мысль, что, похоже, великан снял дверь с петель или выломал ее. Но это было уже не важно.

Выезжая на трассу, Ваня по-прежнему не мог совместить в голове всего, но точно понял одно – собака существует.