«Будь кем хочешь, Катька», – сказал папа. И Катя стала жуком.
Катя стала жуком на следующий день, как папа появился. Ей только-только исполнилось семь лет, и до этого папа был далеко, так ей и говорили: он далеко. Видимо, папа был далеко настолько, что добирался до Кати семь лет. Земля большая. Примерно так Катя представляла: когда она родилась, папа сел в самолет и случайно улетел не в ту сторону. Например, пилот перепутал направление, так бывает у некоторых летчиков, которые держат карту вверх ногами.
Папа принес Кате коробку жвачек «Лав из», посидел с ней на кухне в облаке одеколона и исчез уже навсегда. Папе очень везло на безалаберных пилотов.
Пока она не была жуком, Кате было тяжело. Ей приходилось жить девочкой, а жить девочкой ей не нравилось. Девочки хорошо себя ведут, кладут руки на колени, когда сидят, не пачкают юбок, не кричат, даже когда вокруг кричат другие, даже когда кричит бабушка на маму, мама на бабушку, когда пьяный дядя падает с грохотом в коридоре и хрипло произносит, растягивая гласные: «Та-а-ак получи-и-и-илось». Девочки не кричат вместе с домочадцами, а забираются на свою кровать за шифоньером и подтягивают коленки к подбородку.
Пока папа не пришел, Катя могла быть только девочкой. Но теперь она знала, что может уменьшиться до любого размера. Жуки имеют идеальный размер.
Жучья жизнь казалась Кате лучшей на свете. Жук летал на свежем воздухе, ползал по ветке, корябал острой лапой кору. Жук летел куда угодно, ел сочные листья и боялся только одного – что упадет на спину и не сможет перевернуться. Но на этот случай у жуков была Катя. Она всегда переворачивала жуков, когда находила их на улице.
Подумав, Катя поняла, что ее маленькой жизни хватит даже на двух жуков. Тот, что летал, был цвета финиковой косточки, прятал прозрачные крылышки под коричневыми крышечками, шевелил роскошными усами и звался майским. Кое-что Катя узнала про майского из бабушкиной брошюры «Растениевод». С возмущением она захлопнула журнал, когда после детального описания «Жук майский обитает на территории Европы и Азии, имеет надкрылья, крылья и дыхальца» прочитала: «Как избавиться, препараты, народные средства». Составители заботились о растениях и не тревожились о жуках. Катя втайне отнесла брошюру на помойку, предварительно с удовольствием изрезав страницы ножницами.
Второй – жук-древоточец – был совсем другой породы и характера. Маленький черный шестилапый книгочей, сидящий в дальней стенке шкафа, видящий сны длиною в зиму, греющий старую спину о древнее тепло дерева.
Катя была первый жук и тогда летала, видела город, деревья, гладкое холодное водохранилище, серые крыши пятиэтажек и ларьков, антенны, купола церквей, рваную зелень скверов. Катя была второй жук и сидела, притаившись, в дереве шкафа и вслушивалась в мирную жизнь соседей за стеной, в блаженный шум жизни, наблюдаемой со стороны.
Теперь Кате пятнадцать, и она стоит перед незнакомой дверью с почти незнакомой девочкой, из носа у нее течет кровь, и капли падают на пол, выложенный причудливой плиткой: 1951. Катя все еще жук, сегодня тот, что летает, но, конечно, она не делится этим ни с кем.
Арина ловит Катин взгляд и говорит:
– Тут один генерал жил когда-то. Недолго. Его в пятьдесят третьем расстреляли. За неделю до смерти Сталина, представляешь.
Арина нажимает пальцем круглую, похожую на ягоду черной смородины кнопку, звонок поет. Почему-то именно этот момент, как Арина жмет на черную смородину, отложится в Катиной памяти навсегда, а остальное с каждым годом будет терять нежные детали, пока не сотрется в серый туман. Дверь открылась, на пороге в зеленом облаке струящегося халата возникла тонкая женщина. В глубине квартиры грохнуло рамой окно, был апрель, весь дом хлопал окнами, как слон ушами, снова звякнуло стекло: простучал колесами трамвай. Женщина расплескала руки, потянула Катю в ванную, даже не дав разуться, помогла умыться, выслушала про капли, побежала на кухню, принесла капли, дала мягкое белое полотенце. Катя удивилась, как ей не жалко такого белого для ее окровавленного носа.
Воркуя, мама Арины повела их пить чай. Принесла чайник, голубую розетку с вареньем, металлическую круглую коробку, в которой лежало перекрытое тонкой бумагой печенье. Катя видела это печенье в магазине, оно стоило дорого, и бабушка часто говорила, что коробка эта очень сгодилась бы в хозяйстве. Катя мечтала и о печенье, и о коробке, и как-то ей даже приснился сон, как эти металлические коробки катились, прыгали по ступенькам.
Они пили чай не на кухне, а в большой комнате, заставленной высокими, до потолка, книжными шкафами. Катя никогда не видела столько книг в доме. Аринина мама положила на Катино блюдце еще печенья, солнечный заяц пробежался по надписи «Стендаль» на корешке книги. Она невольно подумала, что древоточцы любят такие дома за обилие старой мебели и пахнущих временем книг.
Они выпили по второй чашке чая, когда мама сказала:
– Ладно, девочки, покину вас, отдыхайте.
Арина встала, подошла к книжному шкафу и начала искать. Потом вытащила книгу, сдула с нее пыль и сказала:
– Вот! Нашла.
Дух захватило. Второй жук в блаженстве растянулся в древесной келье. Первый жук прозвенел за окном.
Когда Арину отправили за хлебом, а Катя пошла домой, Арина сказала:
– Слушай, я понимаю, Ирка, конечно, совсем дикая. Но я ее с детства знаю, у нас мамы дружат. Ну точнее, дружили. У нее жизнь жесть. Старшего брата посадили за наркотики, другой брат уже подсел на них и вещи из дома таскает. Батя пьет. Ирка в детстве знаешь какая добрая была? Всех защищала в саду, в дочки-матери когда играла, всем мамой была. Потом все это… Не знаю, как это работает. Нет, я ее не оправдываю. На хрена такая жестокость. Семеро на одного. На одну…
Катя неопределенно пожала плечами, от точного пересчета обидчиц ей снова стало тревожно.
– Она к тебе этого приревновала… Ну такой, ходит у вас в олимпийке и красной спортивной кепке.
– Егоров?
– Вот, точно. Она сказала, что он к тебе подкатывал.
– Что за ерунда, он просто со мной поговорил пять минут. Чушь какую-то от нечего делать нес.
– У Ирки совсем крыша едет иногда. Не парься, они тебя больше не тронут.
– А что ты ей сказала?
– Да не важно. Забей. А, номер-то мой запиши. Как Пелевина и Павича дочитаешь, звони – обсудим. Мне их вообще не с кем обсудить.
– Хорошо.
– Улет. Ну пока. Буду ждать.
За много лет до этого, примерно в те же Катины семь, к ее маме пришла в гости подруга. Они закрылись на кухне, принялись мыть фрукты, разливать напиток. Сквозь тонкую дверь с матовым стеклом Катя услышала, как мама сказала:
– Ну, это же случайность была. Теперь я хочу заново, чтобы все по-настоящему.
Катя сначала не поняла. Зашуршала бумага, характерно тумкнуло – развернули, а потом разломали на кусочки зеленую шоколадку «Альпен гольд» с дробленым орешком.
Интересно, что было случайностью?
Мамин голос потонул в шелесте, а потом всплыл:
– Теперь хочу, чтобы было все как у людей. И все заново. С чистого листа.
– Ну совсем-то с чистого листа не получится, – сказала подруга.
Мама помолчала.
– А я хочу, чтобы получилось.
Катя догадалась, что случайность – это она.
Догадка быстро нашла подтверждение: через пару недель мама переехала жить настоящую жизнь в другое место. Катю с собой она не взяла, как всякое случайное и неважное. Точнее, по словам мамы, это было временно, и Катю она заберет. Позже.
Что это вообще такое – чистый лист? Катя подолгу сидела перед раскрытым альбомом, где ей надо было рисовать карандашами и красками, и пыталась понять. Разглядывала белое. Мечтала о белом фломастере, белой краске, белом карандаше. Но ее простые наборы для рисования не предусматривали такого цвета. Черный был, а белого не было. Все необычное, в том числе белый карандаш и белый маркер, появилось годами позже. Поэтому Катя терпеливо всматривалась в белое и представляла, что это лес, засыпанный снегом, засыпанный снегом мир. Она ставила одну маленькую черную точку, представляла, что это нос зайца, тоже побелевшего к зиме, и больше ничего к рисунку добавить не могла.
Белый лист, снежный пейзаж, Катя-случайность, нерадивые летчики, исчезающие родители. Она искала во всем этом какую-то спасительную взаимосвязь, пыталась нащупать ниточку-подсказку, но не находила и не нащупывала. Взрослые вели себя странно и неустойчиво, а ведь еще были Катины дяди, жившие с ними в одной квартире.
Один был дотошным и вдумчивым корректором местного издательства, интеллигентным и начитанным. Он научил Катю читать, покупал ей лучшие детские книги, сделал чтение ее спасением от серой, грубой жизни на долгие годы. Второй приходил пьяным, засыпал, не сумев открыть дверь, в несуразной позе, стоя на коленях и уткнувшись лбом во входную дверь, отчего несколько раз Катя с бабушкой не могли попасть домой. На шум сбегались соседи и под причитания бабушки помогали оттащить, а потом и затащить в дом дядю, который в пьяном виде становился каменно-тяжелым. Один дядя водил Катю в зоопарк и в кукольный театр, а однажды даже показал, как устроено закулисье – у дяди был приятель в театре, который сделал для них экскурсию. Ей запомнились большие грустные головы кукол и отражение сияющих светильников в их блестящих глазах. Второй до глубокой ночи сидел на кухне, наливал рюмку за рюмкой, проливал, снова наливал, курил сигарету за сигаретой, не сбивая пепла, и из пепла получался длинный серый столбик, который рушился совершено неожиданно, обсыпал дядин пиджак, Кате казалось, как снегом. Один дядя вместе с Катей слушал пластинки, и они громко пели «Донт стоп ми нау» и «Ю донт нид ноу эдьюкейшн». Другой ругался с бабушкой, размахивал длинными руками и перерывал в поисках запрятанной бабушкой бутылки постельное белье, сложенное в шкафу, выдвигал ящики неустойчивого комода, и комод падал, дядя продолжал поиски и искал даже в Катиной коробке с игрушками.
На похоронах, после того как непутевый дядя замерз насмерть, уснув зимой на остановке, Катя на секунду успела заглянуть в его худое лицо. Дядя показался ей спокойным и почти радостным, будто наконец получившим долгожданную возможность крепко поспать. В то же мгновение Катя поняла, что она больше никогда не увидит не только непутевого дядю, но и того, который пел с ней песню «Донт стоп ми нау», потому что оба дяди – это один человек.
Вначале Катя все время ждала маму, мама приезжала и говорила, что сейчас забирать ее не время, неудобно, но скоро – да. Через полгодика, через годик, через полгодика, через годик. Катя росла, Катя читала, папа больше не прилетел, Катя росла, Катя читала, мама приносила дорогие подарки, дядя умер, Катя читала, Катя росла, мама приезжала все реже, Катя читала, Катя ждала, у мамы родились сыновья-близнецы, Катя читала, Катя читала, Катя читала, Катя читала, мама приезжала редко, мама приехала, мама сказала, ну теперь-то уже как ты бабушку бросишь, и Катя кивнула, соглашаясь, и снова ушла за шифоньер читать.
Бабушка не любила Катино чтение, потому что неожиданным образом ей казалось, что любимого сына, Катиного дядю, погубило не пьянство, а его страсть к буковкам, словам и книгам. Бабушка считала, что и профессия дяди была роковой, обманом заманившей его в нервную, темную, нездоровую жизнь, что работа его эта, с бесконечным прозябанием над рукописями, словами, буквами, чиркает карандашик, стучат клавиши, что именно работа эта заморила бедного дядю, а не тяжелая алкогольная наследственность и характер, не сочетавшийся с новой, грубой, циничной и наглой реальностью. К тому же дочь, книг не читавшая, хоть и прогадавшая с первым мужем, обрела жизнь совершенно нормальную и семью образцово-показательную: новый любящий пузатенький муж с «мерседесом», проказники-сыновья, отдых в загадочных для бабушки Анталии, Кемере, Хургаде.
А потом у Кати появились Арина и ее дом. И Катя отпустила маму. Она больше не сердилась на нее, просто приняла то, что иногда ты оказываешься случайностью для родной матери, но важным человеком для людей, не связанных с тобой никаким родством. В квартире с бесконечными рядами книжных полок, в которой когда-то жил неудачливый генерал, любивший оперу «Аида», запах выстиранных рубашек и смотреть, как жена перебирает пальцем завиток в своей прическе, в этой квартире Катя стала самой собой и оттаяла. Много лет позже Ваня сказал ей, что считает, что люди находят друг друга совершенно случайно. И привел какой-то тиховодный пример с кораллами и водорослями, ей запомнился образ: коралл в объятиях гладкой ламинарии. Катя видела этот бесконечный хаос, как глубокий, бесконечно темный океан, видела случайность любой встречи, и ей почти до слез было жалко несчастную Данилову в ее водолазке-лапше, с ее тонкими сигаретами и дымом, отпускаемым узким ртом в небо, с ее пропащими братьями и безнадежной судьбой: конечно же, ничем хорошим ее жизнь не закончилась, до Кати позже доходили слухи, в которых карабкались и бились бандиты-мужья, условный срок, обворованный магазин с магнитолами и три неизвестно зачем появившиеся дочери. Катя жалела Данилову и цепенела перед силой случайности, ведь если бы не Данилова и не ее жестокость от нелюбви и тоски, то не было бы и встречи Кати и Арины, а это было бы совсем, по-настоящему плохо, хуже, чем сбежавшая к сыновьям-близнецам мама.
Арина жмет на звонок – черную смородину, гремит трамвай, хлопает форточкой окно, Катя робко шагает в дом, в котором она перестанет быть случайностью и станет самой собой, просто самой собой, а книги из глупости («Катя наша убогонькая, все читает за своим шкафом») превратятся в ценное, важное, существенное и существующее, теперь апрель – любимый Катин месяц, дом стоит, свет горит, Катя проводит в этой квартире больше времени, чем у себя дома, она берет любые книги, и главное, ей теперь есть с кем обсудить каждую – теперь есть Арина, Арина с мамой отогревают ее, смешат ее, тормошат, и Катя наконец в голос смеется. Потом они поступят на филфак, только Катя поплывет в глубь океана и будет разбирать тексты и произведения на слова и атомы, а Арина уже на третьем курсе найдет другое применение своему родству со словами, начнет писать заметки и статьи и станет журналисткой. На пятом курсе, накануне окончательно взрослой жизни, Арина пожалуется, что выбирать в их маленьком городе почти не из чего – четыре газеты, три журнала, один телеканал, и тогда Катя скажет – давай поедем куда-то еще.
Перед самым отъездом Катя рассказала Арине про двух жуков, которых она не вспоминала уже много лет. Вдохновившись, Арина потянула ее к знакомому – угрюмому и талантливому художнику. На щиколотке у Кати появилось тату с маленьким древоточцем, а на запястье у Арины – с коричневым в размахе крыльев майским жуком.
Поезд увезет их в большой город на следующий день.