Вскоре после вакханалии в Пристенье бледный молодой человек с докторским саквояжем в руке вошел в дом по Неопалимовскому переулку города Москвы, поднялся на третий этаж и условным стуком постучал в дверь. Ее открыли без вопросов: молодой человек миновал прихожую и остановился на пороге гостиной, по-прежнему держа в руках саквояж.

– Мне надоело стрелять, – сказал он хозяину, шагнувшему навстречу. – Считаю, что заслужил как отдых, так и десять тысяч.

– Вы сошли с ума, Прибытков?

– В саквояже – бомба. – Борис приподнял саквояж. – Десять тысяч, или я выпушу его из рук. Раз…

– Немедленно пре…

– Два.

– Черт с вами! – Хозяин открыл бюро и стал метать из него на стол червонцы и сотенные в банковских упаковках. – Если вы проболтаетесь…

– Цена молчания. – Борис кое-как рассовал пачки по карманам и начал пятиться, все еще держа саквояж на весу. – Расходимся по-мирному, не так ли?

Он миновал прихожую, захлопнул за собой дверь, выбежал на улицу и вскочил в ожидавшую его пролетку с поднятым верхом. Лихач помчался по запутанным Садовым; Борис открыл пустой саквояж и начал складывать в него деньги. Пролетка доставила его на Брянский; Борис сошел, купил газету и сел в поезд. Положил саквояж, устроился у окна с тщательно задернутыми занавесками и раскрыл газету. И первым, что бросилось в глаза, было экстренное сообщение о суде над социал-демократом Белобрыковым: лишение всех прав состояния и двадцатилетняя ссылка на каторжные работы.

А через две недели отставной подпоручик Семибантов, будучи с приятелями на охоте, обнаружил полуразложившийся труп, опознать который так и не удалось (предполагали, что им мог быть исчезнувший из города приказчик купца Конобоева).

– Я исполнила твою волю, солнце мое, но Сеня просил передать, что отныне вы квиты.

Борис с саквояжем в руке стоял на пороге собственного дома: в гостиной сидела синеглазая девушка. Что-то подсказывало ему, что она своя, что тут решительно нечего опасаться, но привычная настороженность (она уже поселилась в нем, сменив безрассудную отвагу, и Прибытков медленно приноравливался к этому новому для него чувству) держала у дверей.

– Это невеста твоего брата Ольга Федоровна Олексина, – сказала Роза. – Завтра Оля уезжает в Сибирь вслед за Сергеем Петровичем. Что прикажешь: чаю или немного закусить с дороги?

– Я за тобою, Роза. Собирайся.

– Куда?

– Все равно, Россия большая.

– Россия большая, любовь моя, но Прославль один.

– Никакого Прославля нет, это мираж. Миф о трогательном единении, гармонии и победе добра над злом.

Говоря, он смотрел на Олю. Смотрел на невесту своего брата, позавчерашнего соперника, вчерашнего друга и – он чувствовал это – завтрашнего врага. И милое девичье лицо сливалось в его глазах с опаленным ликом баррикады.

– Вы говорите так, будто зло уже победило, – сказала она.

– Не закрывайте прекрасных глаз на правду: зло – это Пристенье. А его можно разгромить только в союзе с Крепостью.

– Вот как? – Оля неожиданно улыбнулась, и в этой улыбке было нечто куда более обидное, чем насмешка. – Скажите об этом моему отцу, генералу Олексину: он будет в восторге. Его заветная мечта – заполучить на государеву службу вчерашних Робин Гудов. Могу отрекомендовать ему вас как перебежчика номер один. Глядишь, и орденом пожалуют.

– Мадемуазель, вы очаровательны и очарованы. Первое да пребудет с вами вечно, а от второго избавьтесь, и как можно скорее. И тогда, может быть, поймете то, что я никак не мог втемяшить в голову своему брату, – зря. Все – зря, понимаете? Бессмысленно лезть поперек истории…

– Зря? – вдруг тихо переспросила Роза. – Значит, зря погибли твоя мама, Филя Кубырь, моя малпочка, мастера с Успенки? Зря? Их гибель бессмысленна? Скажи, что я ослышалась, скажи, что ты говорил совсем о другом, скажи, заклинаю тебя…

– Ступай собирать вещи. Тебе никогда не понять того, что произошло.

– Произошло именно то, что сказала Роза, – ледяным тоном отчеканила Ольга Олексина. – Ваша предусмотрительность оплевывает смерть мучеников, а к этому уже нечего добавить.

– Благодарю за откровенность, кланяйтесь своему жениху. – Борис встал. – Роза, почему ты не собираешь вещи? Впрочем, плевать. Идем.

Роза отрицательно покачала головой. Зеленые глаза ее потухли, словно уже подернувшись серым пеплом прощания навсегда.

– А кто же будет ухаживать за могилой твоей матери, Борис?

– Надо жить, Роза, а не кланяться могилам.

– Надо кланяться могилам, чтобы однажды не возопить в пустыне.

– Оставь истеричную белиберду и изволь идти за мною!

– Боже мой, как сладко подчиняться любимому, – тихо вздохнула Роза. – Боже мой, как я завидую Оле, которой есть кому подчиняться и куда ехать. И боже ты мой, как пусто и страшно, когда некуда больше идти. Некуда и не за кем.

– Мы обвенчаемся, Роза. Я даю слово при свидетеле.

– Уходи.

– Что?.. – опешив, с длинной паузой спросил Прибытков.

– Уходи, – со стоном выдохнула Роза. – Больше нет моего героя, пропахшего порохом и отвагой. Он погиб на баррикадах, а в его обличье влез предусмотрительный господин, которому очень хочется жить. Даже ценою забвения.

– Истеричка…

– Мы квиты, Борис. Это просил передать тебе Сеня, и это же говорю тебе я, бывшая Роза Треф. Мы квиты, и не забудь в прихожей свою шляпу.

Борис постоял в полной растерянности, хотел что-то сказать и даже плямкнул губами, но слово не родилось. И он вышел без слов, не позабыв ни шляпы, ни саквояжа.

Багровое небо нависало над Прославлем, потому что в Пристенье горел полутемный кабак Афони Пуганова. И опять кого-то били, кто-то кричал, кто-то свистел, кого-то ловили, и дико вопила то ли окончательно выздоровевшая, то ли окончательно рехнувшаяся бабка Палашка: под шум и гам у нее увели-таки все ее тайные капиталы.

Да, город жил своей обычной жизнью, словно у него не было вчерашнего дня. Ни крови, ни выстрелов, ни убийств, ни казней. Отныне он жил только сегодняшним днем и был уверен, что этот вечно сегодняшний день дан ему навсегда. Но шли часы, каждым ударом отсчитывая последние двенадцать лет. Те двенадцать лет, которые еще оставалось прожить городу Прославлю в сладком неведении личных катастроф и общественных катаклизмов.

Шли часы.