В Моздоке меня, так сказать, сняли с марша, приказав явиться в казарму сборного пункта, получить форму и… И тянуть потную лямку рядового стрелка в пока еще неизвестном полку.

Времени для прощания с Савкой мне дали совсем мало. Сидели в трактире, пили кизлярское – кстати, очень хорошее вино, рекомендую. Брат мой молочный плакал чуть ли не в голос, а я – еще в статском, еще на час еле-еле отпущенный для прощания – завидовал, что и зареветь не в состоянии.

– Может, мне здесь остаться, Александр Ильич? Может, квартиру сниму, так хоть поночуете когда.

– Матушка моя одна там, забыл? Я ей письмо напишу, чтоб определила тебя официально, с хорошим жалованьем, управляющим всеми нашими деревнями и землями. Справишься?

Савка громко высморкался в платок, утер слезы. Подумал, вздохнул и сказал:

– Можешь не сомневаться, Александр Ильич.

И потому, что на «ты» ко мне обратился, я понял, что решение такое он и сам уже принял, и с делом справится. Парнем… Да нет, уже не парнем – мужиком он был грамотным, толковым и, главное, соображающим.

– Возьми у трактирщика бумагу и чернила.

Написал я письмо, выпили мы по последней, обнялись по-братски, троекратно расцеловались…

И пошел я в казарму. Форму получать.

Служба моя началась с полного безделья и ожидания, когда подойдут маршевые роты. С безделья потому, что начальник сборного пункта, пожилой капитан, без левой руки, сказал:

– Нечему вас учить здесь, Олексин. А на вольное поселение отпустить права не имею.

– Тогда позвольте с солдатами позаниматься. Хотя бы стрельбой, что ли.

– Нет, Олексин, не позволю. Вам служить с ними, а ну как ненароком обидится кто на ваше учение? И не просите, здесь – война особая. Рассыпная война, я бы определил.

Проболтался я так с неделю и чуть умом не тронулся, ей-богу. Существую по солдатскому уставу, а бездельничаю – по офицерскому: солдаты занимаются, а я – хоть гуляй вокруг них, хоть валяйся на нарах. Ну решительно нечего делать. И я вновь пошел к однорукому капитану.

– Понимаю, – проворчал он. – К лекарю нашему пойдете в помощники? От него вчера очередной помощник сбежал, так что вакансия свободна.

Вот так и сказал: «Вакансия свободна». Они тут вообще странно разговаривали, на Кавказе, но не в этом дело.

Мне бы, дураку, спросить, с чего вдруг очередной помощник сбежал, а я – обрадовался. И дело вроде нашлось, и при лекаре жить – не в казарме. Ему в городе квартира полагалась, и он кого-то там, по слухам, даже пользовал.

– С удовольствием, – говорю.

Лекарь Матвей Матвеевич был на редкость краснорож и сизонос. Я не придал окраске должного значения, узрев в ней лишь влияние кавказского климата. День он меня учил порошки да мази готовить – толково учил, ничего не скажешь, потом пригодилось, – а еще через день, что ли, озадачил особым заданием.

– Вечером я по визитам пойду, пора уж, – бурчал он (он всегда бурчал, а не говорил). – Тебе, как помощнику, доверяю расставить по точкам по два стакана крепкого кизлярского.

– А где, – спрашиваю, – точки, Матвей Матвеевич?

А разговариваем мы на его квартире, и тут он начинает меня по ней водить. С разъяснениями.

– Первая точка – первое окно: два стакана на подоконник. Вторая точка – стол. Тоже два стакана. Третья – печка…

Ну и так далее. Всего набралось восемь точек его встреч с визитерами. Я поначалу ничего не понял, только удивился, что сразу столько визитеров пожалует. Но поскольку все толковали об особенностях Кавказской войны, то я промолчал, подумав про себя, что так, вероятно, в Моздоке и полагается врачу занемогших принимать. И все в точности исполнил к его возвращению со сборного пункта.

К вечеру он явился чуть бледнее обычного.

– К визитам все готово?

– Так точно, Матвей Матвеевич.

– Все тогда. Спасибо. Свободен. Ложись спать. Я им сам двери открывать буду.

Свободен так свободен. Ушел я к себе за перегородку, взял, помнится, томик Загоскина с «Юрием Милославским» – у лекаря на кухне нашел – и завалился в койку.

Лежу, читаю. Никто не стучит, не звонит, двери не хлопают. Что-то не торопятся визитеры, думаю.

И вдруг слышу из-за перегородки приветливый голос Матвея Матвеевича:

– Рад, сердечно рад видеть вас, Иван Сергеевич. Как супруга ваша, детки?

«С кем же это он?» – думаю. Дверь не стукнула, шагов не слышно…

Встал на койку, за перегородку заглянул…

– На что жалуетесь, любезный Иван Сергеевич? Кашель замучил? А вот, пожалуйте, микстурку…

Смотрю и глазам не верю: у окна, в первой «точке» – один Матвей Матвеевич со стаканом в каждой руке.

– Ваше здоровье!

Чокнулся мой лекарь сам с собой этими стаканами и отправил их содержимое один за другим в собственное горло. Поставил опустевшие стаканы и неспешно, важно даже перешел к столу. И – закланялся, заулыбался:

– Марья Степановна, дорогая вы наша! Как супруг, как детки? Ну слава богу, слава богу! Что, тягость в груди испытываете? Так я микстурку предложу. Преотличнейшая микстурка, доложу вам. Преотличнейшая!..

И опять чокается стаканами и друг за другом отправляет их содержимое в горло.

– Ваше здоровье!

К печке перешел:

– Ваше превосходительство, глазам не верю!.. Честь-то какая, вот уж мои-то обрадуются!..

Ну и так далее. До восьмого визитера Матвей Матвеевич, правда, не добрался, свалившись на седьмом. Я его на кровать перетащил, раздел, одеялом прикрыл, убрал все, по местам расставил, стаканы перемыл. И на следующий день – ни слова.

Утром лекарь – опухший весь – отправился на службу. Вернулся вечером – нормальный, трезвый, только что-то уж слишком молчаливый. А о вчерашнем – ни слова. Ни он, ни я. Будто и не было никаких визитеров у врача Матвея Матвеевича.

Визитеры появились через два дня на третий. Он заранее предупредил меня, что они непременно появятся, и я расставил по точкам стаканы с крепким кизлярским. И опять были короткие светские беседы, опять Матвей Матвеевич выслушивал жалобы на недомогание и лечил всех своей микстурой.

Тут уж я не выдержал и разыскал капитана.

– Понимаете теперь, почему помощники от него сбегают? Боятся по дремучей темности российской. Коли малость не в себе человек, так, стало быть, непременно убьет.

– Он что же, запойный?

– Да как понять, – вздохнул капитан. – Расскажу, а вы уж сами рассудите. Матвей Матвеевич считался когда-то лучшим врачом не только Моздока, но и всей нашей округи. К нему на прием из других городов, крепостей да станиц все занемогшие приезжали, а коли на чьих вечерах он появлялся, так за честь визит его почитали. Особенно когда он – в сопровождении двух красавиц. С супругой и дочерью пятнадцати годов…

Капитан замолчал вдруг, сокрушенно покрутил головой.

– А где они? – спросил я. – Покинули его, когда в запой ударился?

– Наоборот, – строго сказал начальник сборного пункта. – Решили девочку в пансион отдать, ну и повезли в Новочеркасск. А Матвей Матвеевич не смог с ними поехать – транспорт с ранеными пришел, полковых врачей не хватало, он и остался. Дали женщинам коляску, троих сопровождающих в охрану, и они отправились без него. А через неделю коляску в степях обнаружили. Конвойные и кучер убиты, женщин и лошадей – нет. Так и сгинули.

– Сгинули? Как понять – сгинули?

– А так, что и до сей поры нигде не объявились. Либо украли и продали кому, либо просто убили.

– Кто?.. Кто же мог, ведь здесь же – тыл…

– Тыл, Олексин? – криво усмехнулся капитан. – В таких бесчеловечных войнах тылов не бывает. А кто мог сие убийство с похищением свершить, спрашиваете? Да кто угодно. Ногайцы, абреки, кумыки, казаки могли позариться. Такая здесь война, Олексин. По ее счетам чаще всего ни в чем не повинными и платим. – Он помолчал. – А Матвей Матвеевич пить начал с той поры. И докатился до солдатского лекаря. Но воспоминания, видать, остались, вот он раз в три дня по визитам и ездит. Понимаю, не для дворянина занятие – пьяного солдатского лекаря в постель укладывать. Если желаете, переведу.

– Нет, – сказал я. – Не желаю, капитан. Спасибо. Разрешите следовать к Матвею Матвеевичу.

Капитан протянул мне свою единственную руку. Крепко пожал и опять вздохнул:

– Такая война здесь, Олексин. Такая война.

Три недели служил я помощником у несчастного Матвея Матвеевича. Он многому меня научил: как кровь останавливать, шину накладывать, вывихи вправлять да раны перевязывать. Но через два дня на третий я готовил визиты дорогих его сердцу воспоминаний. Он никогда до восьмого гостя не добирался, но всегда требовал, чтобы эту восьмую пару стаканов я наполнял непременно. А после седьмой пары я укладывал нашего лекаря в постель и приводил в порядок квартиру.

– Давненько не виделись с вами, любезная Марья Степановна, давненько…

Признаться, жалел я его…

И так продолжалось, пока не подошли маршевые роты и я был определен в стрелковый батальон Апшеронского полка. И – уже снега легли, морозы стояли – ушли мы маршем на передовые позиции…