Вторично дверь моего петропавловского каземата распахнулась в сырых петербургских сумерках. В столицу шла весна, из прорубленного в Европу окна уже стремился теплый ветер, и день заметно прибавился, что сказалось даже в сумрачной темнице моей.
Но меня куда-то везли в то время, когда служба во всех присутствиях закончилась, чтобы через время некое переместиться в храмы Божии. Семья моя, свято соблюдая православные обряды, особой религиозностью никогда не отличалась, поскольку предки мои, насколько мне было известно, добывали хлеб насущный не серпом да цепом, а мечом да шпагой. Такой способ деятельности во благо Отечества необходим и достоин, однако по самой сути своей он как-то не совсем, что ли, совмещается с постулатами Нагорной проповеди. И «не убий» для воина – завет относительный, и «не укради», и «не возжелай», и многое другое: à la guerre comme à la guerre («на войне как на войне»). А потому я, грешный, о Пасхе узнавал тогда лишь, когда в нашем доме начинало пахнуть куличами. И в тот вечер подумал вдруг: уж не в церковь ли меня везут ко всенощной?..
Однако здание, подле которого меня из арестантской кареты высадили, на храм Божий мало походило. Менее, скажем, нежели армейская шинель на поповскую рясу. Да и сам подъезд с застывшими часовыми тоже.
Поднялись на второй этаж по пустынной лестнице, прошли в залу с двумя настенными зеркалами в бронзовых рамах и изящной, совсем уж не казенного вида мебелью. Мой сопровождающий, велев обождать, исчез за тяжелой, бронзой отделанной дверью, и я замер подле одного из зеркал. Потому замер, что в зале этой парадно-приемного вида оказалось целых два генерала и никак не менее дюжины штаб-офицеров, не обращавших, впрочем, на меня, жеванного казематами арестанта, ровно никакого внимания.
Из-за той двери, за которой скрылся мой крепостной офицерик, вышел молодой жандармский капитан и остановился перед зеркалом в шаге от меня.
«Франт, – подумал я нелюбезно. – Ишь охорашивается, крыса жандармская…»
– Обращение – ваше высокопревосходительство, – вдруг шепотом, но вполне явственно сказал этот франт, по-прежнему глядясь в зеркало. – Почаще, он это любит. Не задерживайся с ответами – подозрителен. И не вздумай изворачиваться, он многое знает. Лучше умолчи. Так безопаснее.
И пошел себе к выходу, на меня так ни разу и не взглянув.
Но сказано-то было для меня! В этом не могло быть никаких сомнений, и сердце мое прямо-таки теплой волной обдало: «Живо! Живо ты еще, братство офицерское, живо!..»
И вспомнил тут я, что при формировании голубого жандармского корпуса многих армейских офицеров переводили в него помимо их желания. Повелением простым переводили. Те, кто мог, сразу же в отставку подавали, ну а те, кого одна лишь служба кормила, у кого родовое поместье – с гулькин нос или сестер незамужних куча, тем некуда было деваться. И напялили они голубые мундиры на верные армейские сердца…
Неожиданно дверь распахнулась. Мой надзирающий офицерик выглянул:
– Проходите.
Я мятый свой мундиришко одернул, шагнул за порог и очутился в огромном кабинете. Освещен был лишь стол да круг подле него: два кресла, что ли. Стены в сумрак уплывали, но фигура в генеральском мундире, восседавшая за столом, выделялась от этого еще отчетливее. И я рванул к ней с места строевым шагом.
– Поручик Олексин, ваше высокопревосходительство! Честь имею явиться!
Генерал, глаз от бумаг не оторвав и на меня не глянув, бросил отрывисто, по-сановному:
– Садитесь.
Я поспешно сел, замерев на краешке кресла. Бумаги листались неторопливо и вдумчиво. Совершенно беззвучно при этом, будто сами собою перепархивали.
– Когда, каким образом и где именно познакомились с Александром Пушкиным?
– В Кишиневе, ваше высокопревосходительство. Был сослан туда за дуэль.
– За дуэль? – Генерал впервые поднял на меня бледные, безмерно усталые глаза. – Какая по счету?
– Первая, ваше высокопревосходительство.
– И чем же она закончилась?
– Прострелил ногу гвардии поручику Турищеву, ваше высокопревосходительство!
– А он пальнул в воздух, – с укором сказал генерал. – Неблагородно поступили, Олексин.
– Иначе поступить не мог, ваше высокопревосходительство. Турищев оскорбил даму.
– Даму? Это меняет оценку.
Генерал оставил бумаги. Откинулся к спинке кресла, и лицо его ушло в тень.
– Затем прибыли в Кишинев. Кто представил вас Пушкину?
– Никто, ваше высокопревосходительство. Занимались фехтованием у одного местного мастера. В конце концов я счел возможным лично представиться Александру Сергеевичу под тем предлогом, что мы с ним – земляки.
– После чего вы затеяли новую дуэль.
– Так точно, ваше высокопревосходительство, о чем весьма сожалею.
– И с кем же на сей раз?
– С Руфином Ивановичем Дороховым. Исключительно вследствие собственной невоздержанности.
– И кто же был вашим секундантом?
– Майор Раевский, ваше…
– Майор Владимир Раевский, – почему-то с некоторым удовлетворением отметил генерал.
– Так точно, ваше высокопревосходительство!
Я уже сообразил, что меня допрашивает сам шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф. Но пугало меня не это. Я очень встревожился, что он спросит, кто именно меня познакомил с Раевским, и я вынужден буду назвать Пушкина. Однако генерал сказал совсем иное. И – весьма неожиданное.
– Дуэль на шпагах – скорее спорт, как говорят англичане. Ковырнули друг друга и разошлись. Так оно и было?
– Так точно, ваше высокопревосходительство! – с огромным облегчением согласился я.
– Ну и бог с вами. А по какому поводу вы устроили попойку за неделю до бряцания шпагами?
– Осьмнадцать лет мне исполнилось, ваше высокопревосходительство.
– И кого же вы в сей знаменательный день пригласили?
– Троих, ваше высокопревосходительство. Господина Александра Пушкина, майора Владимира Раевского и… – Я мучительно соображал, как мне представить Урсула Бенкендорфу, делая вид, что припоминаю фамилию. – И капитана Охотского, кажется. Прощения прошу, фамилию запамятовал.
– Капитана Охотникова, – поморщившись, поправил Бенкендорф. – Вам известно, что он умер?
– Умер?.. Не знал об этом, ваше…
– А с ним вы каким образом познакомились?
Как же повезло мне тогда, что генерал сначала сообщил о смерти капитана Охотникова – а я знавал его в Кишиневе, знавал, но близко знаком не был – и лишь потом заинтересовался почему-то, как мы с ним познакомились. Раевский был уже арестован, так что навредить ему я не мог, а вот Пушкина следовало выводить из этой жандармской игры в подкидных дурачков.
– Нас познакомил майор Раевский.
– Присутствовали при их беседах?
– Помилуйте, ваше высокопревосходительство. – Я позволил себе улыбнуться. – Я тогда, в Кишиневе, безусым юнцом еще считался. А потому я их приглашал, а они меня – никуда и никогда. Даже на дуэли секундантом не брали.
Зря я это выпалил, относительно дуэлей. Но Бенкендорф и на оговорку мою внимания не обратил.
– Однако ясский господарь Дмитрий Мурузи почему-то отошел от этого правила.
– Крайне удивлен сим обстоятельством, ваше высокопревосходительство. Крайне удивлен приглашением его и по сей день, хотя, не скрою, и весьма польщен.
Бенкендорф нагнулся к столу, вновь возникнув в кругу света. Взял в руки очередную бумагу.
– Господарь отозвался о вас весьма восторженно. Послушайте его доклад Инзову. «Атаку возглавил прапорщик Александр Олексин, убив двух турецких разбойников…» – Кончив читать, поинтересовался: – Соответствует действительности?
– Так точно, ваше высокопревосходительство!
– У Инзова к вам тоже претензий не оказалось, – продолжал главный жандарм. – Отмечает вашу искренность и чистосердечие. Вот на чистосердечии и остановимся. Когда Александр Пушкин передал вам для хранения полный список «Андрея Шенье»?
– Он мне не передавал его, ваше высокопревосходительство. Я выиграл эти стихи. В штосс.
– Что-то я не замечаю в вас того качества, которое столь восхитило генерала Инзова.
– Ваше высокопревосходительство, – сказал я, проникновенно прижав руки к груди. – Пушкин посвятил мне два стихотворения и еще четыре – подарил на память. Они – в бумагах, что взяли у меня при аресте. Все. Все шесть стихотворений подписаны Александром Сергеевичем, а список «Андрея Шенье» – не подписан. Извольте обратить внимание, прошу вас. А не подписан потому, что подарен был кому-то другому и я его просто выиграл в штосс…
– Поручик коннопионерского полка Молчанов утверждает в своем заявлении как раз обратное вашим словам. А именно: что вы расплатились с ним пушкинским «Андреем Шенье», но потом отыграли сей список назад.
– Ваше высокопревосходительство, виноват. Пьян был до полного ошаления, все как в тумане, только ошибается коннопионер. Он тоже на хороших воздусях был…
– Хватит! – резко выкрикнул Бенкендорф. – Как только Пушкин будет арестован, я устрою вам очную ставку. Что тогда скажете?
Ничего я не сказал. Разинул рот, закрыл его, снова открыл и спросил:
– Пушкин арестован?..
– Будет арестован без всякого промедления, как только государь изволит дать согласие свое. Представление по сему предмету мною уже сделано.
– Зачем же Пушкина арестовывать, ваше высокопревосходительство? – растерянно и как-то не к месту, что ли, сказал я. – Проще с этим коннопионером и мною очную ставку…
– Поручик Молчанов ни в чем не повинен. Мало того, он проявил истинно патриотическое рвение, и нет причин…
Что-то жандармский шеф еще говорил, но я уже ничего не слышал. Горечь до горла меня переполнила: знал я теперь, кому обязан казематным своим сидением. Знал. Знал, кто проявил истинно патриотическое рвение…
– …Так кто же с кем расплачивался стихами? – наконец-то до меня донесся генеральский голос. – Вы с Молчановым или Молчанов с вами?
– Коннопионер со мной, коннопионер, ваше высокопревосходительство. То и человек мой подтвердить может, и станционный смотритель в любое время.
– Да, они ваши слова подтверждают, – согласился Бенкендорф, посмотрев в какие-то свои бумаги. – Однако Молчанов утверждает обратное.
– Он бутылку рому у смотрителя купил да один и высосал ее, потому что в меня уж и не лезло.
– Молчать! – гаркнул жандармский верховный вождь.
Замолчали мы оба. И молчали, пока Бенкендорф не обрел прежнего холодного величия.
– Теперь – о надписи «На 14 декабря». Она не принадлежит ни Пушкину, ни вам, ни Молчанову. Сие установлено. Кому же она принадлежит?
– Не ведаю, ваше высокопревосходительство. Я ее с этой надписью и выиграл.
– Кому вы давали читать сей стихотворный памфлет?
– Никому. Может, Молчанов кому давал, ваше высокопревосходительство?
– Перестаньте, Олексин. Перестаньте перекладывать на достойного офицера свое беспутство. Знаете, как вас полковой командир охарактеризовал? – Генерал извлек очередную бумажку и зачитал почти с выражением: – «Картежник и бретер, игрок и дуэлянт». Куда ближе к действительности, нежели старческие сантименты Инзова. А потому в последний раз задаю два вопроса. В последний! Первый вопрос: когда именно Александр Пушкин попросил вас припрятать свой стихотворный антиправительственный манифест? До бунта на Сенатской площади или после оного? И второй: кто и когда написал поверх стихов «Андрей Шенье» слова «На 14 декабря»?
– Ваше высокопревосходительство, я…
– Я не спрашиваю вас более!.. – сурово оборвал меня Бенкендорф. – Я дал вам последний шанс подумать о своем будущем. В переводе на общедоступный офицерский язык – подумать о собственной шкуре. Собственной, Олексин, а не своих кишиневских приятелей, уразумейте же это наконец. Ступайте!
Я вскочил с кресла, звякнул шпорами, поклонился. Пошел к дверям, по-прежнему строевым шагом ворс из ковра выколачивая. Вероятно, именно это и обозлило шефа жандармов. Сказал вдогонку, когда я уже у дверей был:
– Вашего отца, всеми уважаемого бригадира Илью Ивановича, хватил второй удар. Наталья Филипповна просила меня разрешить вам свидание с батюшкой вашим. Я обещал – при условии, что вы поведете себя благоразумно. Этого не случилось, почему и свидания вы не получите. Ступайте.
– Он… Он в сознании?
Молчание. И – резкий холодный приказ:
– Извольте покинуть мой кабинет, сударь!
Не помню, как я вышел. Не помню…