На первого, а вернее сказать – второго из чертей они наткнулись совсем скоро: он подкрадывался к очередной башне из бокалов с великолепным голицынским[19] шампанским. Видно было по лицу проказника, что шутка успела уже ему надоесть, и занимается он ею скорее по привычке или, может быть, по чьему-то приказу. Этого изловить оказалось совсем несложно, но уберечь бокалы с игристым вином от сокрушения оказалось невозможно. Шампанское выплеснулось на платья дам, забрызгав в том числе и подол Варвары Романовны. Неподалеку послышался вскрик удивительно знакомый, Акакий обернулся и заприметил в толпе Агриппину. Невеста Акакия, кажется, не заметила.

– Я передам его полиции и вернусь, – шепнул Акакий и скрылся. Когда он вернулся, молодой ведьмы видно уже не было.

Третьего возмутителя спокойствия указал им Женечка, ловко распознав черта среди игроков в вист. Ведьмин помощник вел себя степенно и тихо и только жульничал отчаянно. Когда Акакий поймал его за руку, погрозив при этом вервием, из широкого рукава старенького засаленного сюртука выпали сразу несколько козырных тузов.

– Сам пойду, начальник, – прошептал черт и успел утащить со стола золотые часы кого-то из игроков, неосторожно поставленные подвыпившим своим владельцем на кон.

Часы Акакий отобрал и передал Варваре Романовне.

Четвертый черт отплясывал с девицами, то и дело будто бы неловко наступая им на юбки. Головы он им заморочил знатно, и девушки даже не подозревали, что дело идет к настоящему конфузу. О такой забаве Акакий от отца слышал: подобным образом черти развлекались еще в правление Государя, и тому это даже казалось смешным. Позднее, однако, это было пресечено негласным высочайшим указом. Черти заставляли девиц плясать до упаду, утратив всяческое соображение, а потом в самый неподходящий момент порывом ветра или же хлестким ударом хвоста срывали с несчастных юбки, оставляя в одном исподнем. Поговаривали, при государыне Елизавете Петровне в Царском Селе из-за такой вот забавы, учиненной в присутствии Императрицы, с черта-затейника едва не содрали живьем шкуру. С тех пор о подобном почти не слышали.

Завидев Акакия, четвертый попытался пуститься наутек, но запутался в широких юбках своих подружек, одетых в карнавальные костюмы по моде восемнадцатого века, и упал. Акакий поднял его, отряхнул и вывел на двор.

Пятый сдался сам.

– Странно это, Акакий Агапович, – заметила Варвара, когда они остановились передохнуть подле стола с напитками.

Заскучавший Женечка получил свой стакан шипучего лимонада и сунул в него нос. Пузырьки щекотали ему нос, и мальчонка то и дело начинал заливисто хохотать. Тогда сестра шлепала его легонько и корила вполголоса. Акакий взял себе сельтерской.

Его и самого тревожили те же мысли. Это было действительно странно. Едва ли ведьма послала чертей устраивать на вечере генерала Багратиона мелкие неурядицы и глупые шутки. Выглядело так, словно все они отвлекают от чего-то.

Акакий посмотрел на высокие напольные часы. Маятник их раскачивался монотонно, тиканье перекрывали гул и гомон голосов и звуки музыки. Время неумолимо приближалось к полуночи, ко времени по-настоящему волшебному особым, бытовым таким волшебством. Согласно общепринятому решению, в час этот один день превращается в другой, как карета становится тыквой. То, во что верят многие люди, в конце концов обретает особую силу. То, что происходит в полночь, наполняется собственной, не всякому Соседу понятной магией. Люди, рожденные в полночь, тем более в Рождественскую, говорят, обладают особенной силой и не видны ни Богу, ни Дьяволу.

Акакий едва не выронил стакан сельтерской.

– Вот оно! Беда, Варвара Романовна!

Девушка посмотрела на него встревоженно.

– Мне нужно поговорить с Вражко.