И я в Приютине бывал
И красных дней там наслаждался,
Анюту свет еще не знал,
А я уж ею любовался.
И песни, игры, дерской ум,
И шалости и дикий шум,
Все было наслажденьем нам,
Все вспоминаньем дышит там.
Оно туда нас привлекает,
Туда, где Анна всех пленает,
Там снова мы обрящем с ней
И беззаботность прежних дней
И прежних дней забавы.
И дружбе станем петь во славу:
И я в Приютине бывал,
И красных дней там наслаждался,
Кого я другом там познал,
Так другом мне навек остался[41]
Наступило лето 1829 года. 21‐летняя Анна, еще в прошлом году уверенная в том, что выйдет замуж, все еще была одинока. Старых женихов, однако, было рано списывать со счетов. Барон Егор Мейендорф, которого в прошлогодней беседе со стариком Крыловым Анна называла подходящим кандидатом в мужья наравне с оставшимся просто другом Киселевым, все еще был свободен.
«К нам в субботу вечером приехали братья Меендорфы; иногда я думаю, как и все, что George имеет виды: и сержусь на себя. Я его почитаю, даже может быть… люблю. Да, люблю, но это чувство во мне соединено с такой боязней! Александр Мейендорф очень откровенен, все хочет знать, не имею ли я к кому‐нибудь привязанности; что за вопрос, кто ж ему это скажет, ежели бы я и имела»[169].
31‐летний барон Александр Мейендорф, служивший в министерстве финансов, был старинным другом Аннет. Добродушный, болтливый весельчак часто бывал за границей и развлекал приютинское общество новостями и небылицами из своей увлекательной жизни. Анна, не пропускавшая новые романы Вальтера Скотта и даже давшая одному из своих ухажеров (казаку Чечурину) прозвище из книги писателя, заслушивалась рассказами Александра о его личной встрече с шотландским прозаиком. Барон был уже четыре года как женат, правда, жена его не выезжала из Парижа, поэтому навещать Олениных он приезжал вместе со старшим братом, 34‐летним Егором.
Егор, или Жорж, как его называли в свете, прославился во время дипломатической миссии в Бухару, где открыл в себе таланты топографа и исследователя, опубликовав по возвращении научно-популярный отчет о проделанной экспедиции в литературном журнале. В столице юноша занимался бумажной работой в канцелярии императрицы Марии Федоровны, которую развлекал чтением и игрой в карты, а после ее смерти, несколько месяцев назад, продолжил государственную службу. Анна Оленина, будучи фрейлиной двора, часто встречалась с Жоржем еще при его службе у Марии Федоровны и, подобно другим фрейлинам, находила «рыжего барона» самым приятным из секретарей.
Надежды Олениной на брак с Егором были небезосновательны – этим летом 1829 года, приревновав Анну к графу Виельгорскому, завидный холостяк намекнул барышне на свои чувства.
Теплым июньским вечером, сидя вместе с Варварой, старшей сестрой Анны, за роялем в приютинской музыкальной гостиной, барон был непривычно грустен и обеспокоен. 27‐летняя Варвара учила его «играть в Романс», Аннет пела, восхищая собравшееся семейство во главе с папенькой. Смотря на рассеянного Мейендорфа, девушка «всякую минуту боялась декларации»[42], но барон неожиданно выдал не признание в любви, а причину своей озабоченности.
7. Егор Мейендорф
Разговаривая с Варей, он перешел на итальянский и произнес «Signorina sara contessa (Синьорина будет графиней)». «Это невозможно, я замужем», – отвечала девушка, думая, что речь идет о ней. «Вот увидите, будет графиней», – задумчиво завершил диалог Жорж, снова погрузившись в свои мысли. Возбужденная Анна, не обращая внимания на чувства барона, который нравился ей меньше графа Виельгорского, изумилась: «Что хотел он сказать этим sara contessa. Неужели он что‐нибудь узнал об графе. Ах ежели бы его устами да мед пить! Но нет, я не рождена для продолжительнаго щастия»[43].
Через два месяца на именинах Елизаветы Олениной, матери Анны, Егор Мейендорф в который раз столкнулся со своим соперником.
«Приютино 1829, понедельник, 9 сентября».
Я заранее знала, что Мейендорф непременно явится к нам, как и тот, чье появление вряд ли его обрадует, а именно – граф Виельгорский. Поэтому я приготовилась к встрече с обоими. Но можно ли быть готовой, когда боишься, когда надеешься!
Наступает утро, я спускаюсь. Входит Мейендорф с торжествующим видом, с жаром беседуя с маменькой. После разговора с ней он набрался храбрости, подошел ко мне и обратился с какими‐то словами, но я не намерена была подавать ему надежды. Я отвечала смеясь, но с некоторым сарказмом. Экипажи подъезжали один за другим, но поджидаемый нами не появлялся. У Варвары от досады и беспокойства за меня разболелась голова, мое бедное сердце билось, но внешне я была невозмутима.
На крыльце было много народу, я стояла там тоже и грустно смотрела на дорогу. Я была вознаграждена за свое терпение, ибо увидела коляску с двумя мужчинами и несравненную серую шляпу. О, мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости: это был он, тот, кого я ждала с таким страхом и надеждой. Он подошел ко мне, я слегка покраснела.
Мы пошли прогуляться. Мейендорф оказался возле меня и завел разговор. Я не хотела делать никаких авансов Мейендорфу. Он видел шедшего впереди нас графа, беседовавшего с маменькой. Он так хотел доказать ему, что мы в очень теплых отношениях. Но, по счастью, и у меня голова, которую редко проведешь: я подумала: ты хочешь меня завести, но подожди, брат, я сама штука»[44].
Через полгода после этого равнодушного приема «длинный немец» Мейендорф женился на 24‐летней красавице-графине, разделявшей его страсть к путешествиям, оставив Анну мечтать о Матвее Виельгорском.