Пам коротко постучала в дверь – четыре раза, на всякий случай. Она больше не решалась войти без предварительного подтверждения. Вид ее друга – брата, по сути, хоть и не кровного – с голым задом и спиной, исцарапанной в страстном порыве, яростно трахающего визжащую девушку на столе, за которым они ели, выбил ее из колеи на несколько месяцев и вызывал тошноту, поэтому она старалась быть осторожной, чтобы снова не угодить в такую неловкую ситуацию.

– Я один, – ответил Джимбо.

– Ты?..

– Один, – повторил он.

Пам медленно вошла в квартиру, сбросила на пол все, что несла, отпихнула копытом в сторону и двинулась в глубь того, что они называли «гнездом».

– Я думала, ты сегодня пригласил парня из таверны на… – пробормотала она.

– Я решил побыть один, – прервал ее Джимбо.

«Тот уже, наверное, надоел», – предположила Пам.

Джимбо лежал на импровизированном диване из краденых бочек, соломы и старых простыней. Одна его рука была в самодельных бинтах, торс с черными татуировками обнажен, глаза закрыты.

– Тут так хорошо, – заметила фавна. – Спасибо, что починил. Ну, окно.

– Пустяки. Как день прошел, нормально?

Пам подошла к камину и протянула руки к огню. Взяла трубку со столика в центре комнаты и сделала пару долгих затяжек.

Парень склонил голову; он хотел что-то сказать, но забыл что, увидев, какая она бледная, ни следа обычного румянца на щеках. Он тут же приподнялся.

– Что случилось? – спросил он.

– А с тобой? – Пам указала на его забинтованные костяшки.

– Пытались обокрасть.

– Когда?

– Когда выходил от Налькона.

– И что, украли весь товар вместе со всем, что… – запнулась она.

– Пытались, говорю же. Ничего не унесли. – Джимбо выпрямился и положил руки на колени, не сводя с нее глаз. – Пам, блин, ты что, дрожишь? Что случилось? Выкладывай!

Пам сделала еще затяжку, уперлась кончиками пальцев в столик и медленно села на него. Вздохнула.

– Меня выгнали из «Форхавелы», – сказала она. – Ну, вообще-то, я сама ушла.

– Тогда тебя не выгнали. Можешь сказать, что передумала, и вернуться.

– О нет, – нервно засмеялась Пам. – Не после всего, что я наговорила Алдригу. Мария… Мария будет вне себя.

– Что ты ему сказала?

– Да все. Все, что думаю. Вышла из себя, не могла остановиться.

Джимбо кивнул и закусил верхнюю губу, задумавшись.

– Ну что ж, баба с возу – кобыле легче.

– И как я теперь объясню, чем плачу аренду? С твоей легальной зарплатой счета не сходятся. – У Пам свело челюсти и зубы застучали громче.

– Найдешь другую работу.

– А если не найду? Я в «Форхавеле» работала с тринадцати лет, Джимбо, и то благодаря Марии, которая горы свернула, чтобы Алдриг меня взял.

– Как-нибудь справимся.

Пам резко встала, почесывая рога.

– Как ты можешь быть таким спокойным?!

– Мы всегда справлялись, и сейчас ничего не изменилось.

Она недоверчиво посмотрела на него, снова взяла трубку и сделала минимум десять затяжек. Помолчала несколько минут.

«Что я наделала? – подумала она. – Ради синей луны… что я наделала?»

Джимбо наслаждался тишиной, зная, что скоро ей наступит конец.

Так и случилось.

Пам заметалась по всей комнате, неся на себе тревожный груз того, что беспокоило ее больше всего: неизвестности.

Ее захлестнула буря эмоций, и Пам бегала из стороны в сторону, ища в каждом углу квартиры ответы или подсказки для решения своих проблем. Любое слово, которое она пыталась произнести, вырывалось торопливо, обрывочно, и она не могла собрать мысли в кучу – они спутывались в паутину бессвязных букв и бессмысленных идей. Она сдалась фатализму: «Что мы теперь будем делать? Нас могут выгнать, и снова на улицу! Я не хочу снова на улицу!»

Она продолжала выплевывать трагичные прогнозы и страхи, пока не иссякла и не рухнула на диван. Джимбо, все еще сидевший там, подперев голову кулаком, наконец смог вставить слово:

– Тогда давай уедем.

– И куда мы поедем? В городе нет района доступнее этого, нам квартиру здесь не дадут, тут уж к бабке не ходи…

– Я не об этом. Уедем из Тантервилля.

– Что?

– Ты меня слышала.

Пам, насупившись, смотрела на него. Он не отвел взгляд.

– Ты с ума сошел.

– Ты тоже.

Девушка разочарованно вздохнула и поднялась, собираясь запереться в своей комнате до рассвета.

– Когда захочешь поговорить серьезно, дай знать.

– Я говорю чертовски серьезно, Пам. Ты озвучила проблему – я предлагаю решение. Вот и все.

Пам покачала головой.

– Ладно. И куда мы поедем, Джимбо? Мы понятия не имеем, что за этими стенами.

– Что может быть хуже, чем сидеть здесь взаперти, как скот? Мы слишком долго пробыли в заточении. К тому же мы знаем, что за стенами – море. И…

– И?

– И деревня.

– Я иду спать, – прошептала Пам сквозь слезы.

– Ты же сама хотела серьезно поговорить? Пошли в ту деревню.

– Мы даже не знаем, существует ли она! – взвизгнула она.

– А что, если и нет?! – парировал он, уже сердясь. – Будут другие места, другие возможности!

– Возможности, которые могут нас прикончить!

Парень поднялся с дивана и подошел к ней.

– Да ты что, Пам, еще не поняла? Мы уже мертвы!

– Джимбо. Хватит, – забормотала она.

– Хватит чего? Говорить тебе то, что ты и так в глубине души знаешь? Той девочке, которую я встретил много лет назад, мало было просто существовать. Она знала, что это нельзя назвать жизнью.

– Я уже не ребенок, и ты тоже!

– Дерьмовый аргумент!

Рыдая, Пам ударила копытом по корзине с картошкой и луком, и все овощи разлетелись. Джимбо тихо, зло рассмеялся и подошел к камину, встав спиной к огню.

– Ломай что хочешь, Пам, – сказал он, успокаиваясь. – Иди спать, раз тебе хочется. Встань затемно и обчисти пару домов. Потом найди другую таверну, где будешь работать под началом очередного идиота. После смены – иди спать, вставай затемно и снова обчищай дома. И так снова и снова, день за днем, пока не состаришься и не умрешь по-настоящему. Продолжай ныть, продолжай жаловаться, продолжай ругать свою рутину и продолжай ничего не делать, чтобы ее изменить. А я ухожу. Сегодня. И я хочу, чтобы ты пошла со мной.

– Ты безрассуден, Джимбо, но не настолько.

– Нет большего безрассудства, чем сгубить свою собственную жизнь. – Он отвел глаза от пламени и уставился на Пам. – И уж тем более из-за такой глупости, как страх. Пойдем со мной.

Пам повернулась к нему спиной и молча стала собирать раскиданные по полу картошку и лук. Закончив, отхлебнула холодного молока и поднялась в свою спальню.

– Поговорим завтра, – сказала она перед тем, как закрыть дверь.

– Завтра меня здесь не будет, – заверил Джимбо.

– Поговорим завтра.

Ответа не последовало.

Она забыла о своем драгоценном ночном ритуале красоты и ухода. Проигнорировала очищающие средства для лица, цветочное мыло для тела, розовую краску для волос и увлажняющие крема для кожи и копыт, ждавшие ее у умывальника. Она направилась прямо в кровать. Пам не сомневалась, что не сомкнет глаз, но день выдался тяжелым, и тело требовало заслуженного отдыха. Вскоре она крепко заснула.

Этой ночью она спала ужасно: задыхалась, дрожала, потела, словно в душной темнице мутных снов.

Однако самый страшный кошмар ждал ее наяву – тихо и терпеливо ждал, пока она проснется.

Лучи солнца положили конец ее неспокойному сну, пробиваясь сквозь тонкую кожу век и заставляя приоткрыть глаза.

Утренний свет ослепил ее.

Она снова закрыла глаза и накрыла голову простынями и одеялами, пытаясь оградиться от любого света.

«Свет?»

Пам обычно начинала утро, когда солнце еще спало; ее рабочий день стартовал под луной, когда ее тянуло к искусству воровства, а позже – на кухню таверны.

«Почему я еще в постели? Почему не проснулась раньше?»

«Вставай, Пам. Ты весь день загубишь!»

Внезапно ее охватила паника.

Кости, ткани, суставы и мышцы резко пробудились, и она спрыгнула с кровати, уже с копытами.

– Что случилось? – громко спросила она сама себя.

Тут воспоминания о вчерашнем вечере ударили ее, будто кнутом.

По загривку пробежал холодок.

Она вспомнила, как проклинала Алдрига, как сбежала из «Форхавелы» и забралась в «гнездо», заледеневшая изнутри, белая как молоко. Вспомнила и ссору с Джимбо.

– Джимбо?! – торопливо окликнула она дрожащим голосом.

Она неловко спустилась по лестнице, растрепанная, прошла в маленькую столовую – и не нашла там ни души. Огонь потух много часов назад, угли остыли.

– Джимбо! – крикнула она с отчаянием и страхом.

Заглянула в комнату друга – пусто.

– Джимбо! – завопила она снова.

Она металась по квартире, спотыкаясь обо все подряд, тревожась и боясь худшего, но все же убеждая себя: «Он здесь. Если не сейчас, то вернется позже. Он всегда возвращается; всегда, всегда, всегда. Наверное, ушел продавать что-то или делать тату – денег-то в обрез. Он знает, как я переживаю из-за денег, вот и отправился в Улей, чтобы подзаработать».

На очередном круге по квартире она поймала свое отражение в зеркале у входа.

– Сделай то же самое, идиотка! – приказала себе. – Иди и найди легальную работу, чтобы платить за квартиру, дура! Какая же ты дура!

Дрожа и всхлипывая – сама не зная почему, – она вдруг рассмеялась.

– Ладно, сегодняшние дома ты уже профукала – на таком солнце тебя заметят, а видеть тебя не должны, – пропела она. – Но ничего! Сегодня день улыбается тебе, Пам. Сегодня ты принарядишься, обойдешь лучшие рестораны и таверны города и найдешь идеальную законную работу. Идеальную! И законную.

Пам надела лучшую одежду, собрала белые волосы в тугую косу, оставив две розовые пряди обрамить лицо. Нарумянила щеки и нос, накрасила блеском губы и – бодрая и довольная – приготовилась победить этот день во имя будущего, не только своего, но и Джимбо. «У нас получится. Мы выберемся».

Она прыжками направилась к двери. И тут увидела записку – пожелтевший листок, приколотый двузубой вилкой к деревянной панели. Холодок в затылке превратился в ледяную бурю.

«Для Пам:

Как я сказал тебе прошлой ночью, я ушел.

Скоро ты получишь известие о моем отъезде, так что убедишься – я ушел, чтобы не возвращаться. Я бы попросил тебя не сердиться, но это бесполезно. Ты такая же упрямая, как я, а то и больше.

Ты отлично знаешь, что я годами угасал здесь и отказываюсь потухнуть совсем. Я не собираюсь тратить свою жизнь впустую, и тебе не стоит тратить впустую свою. Тебе есть что предложить миру – нам обоим есть что предложить. Было бы жаль, чтобы все, чего мы желаем и что носим внутри, умерло в этих тесных стенах. Это была бы трагедия.

Ты знаешь, куда я ушел, но на случай, если ты забыла, я нарисовал тебе карту на обороте. Надеюсь, ты узнаешь ее – оригинал мы украли у трубадура, помнишь? Благодаря ему мы узнали ту легенду. Я знаю, ты помнишь.

Ты моя единственная семья, Пам, и хотя мы никогда не говорили этого вслух, я люблю тебя.

Надеюсь, ты дашь волю той силе, что уже есть в тебе, и решишься пойти за мной. Помни: страх – это всего лишь балласт. Страх – это дерьмо.

Теперь выбор за тобой.

Даже если я и попытаюсь, ничего не будет прежним без тебя.

Жду тебя там, вовне.