Союз не имеет соседей. В нем нет крупной столицы. Американцы имели случайное происхождение. Америка – страна ненаселенная. Каким образом данное обстоятельство содействует поддержке демократической республики. Способ населения американских пустынь. Стремление англо-американцев к захвату пустых мест в Новом Свете. Влияние материального благосостояния на политические мнения американцев

Существует тысяча условий, независимых от воли человека, которые делают в Соединенных Штатах удобной демократическую республику. Одни из них известны, другие легко указать: я ограничусь изложением главнейших из них.

У американцев нет соседей, следовательно, они могут не бояться ни крупных войн, ни финансового кризиса, ни опустошения, ни завоевания, они не имеют нужды ни в больших налогах, ни в многочисленной армии, ни в великих полководцах; они почти могут не опасаться бедствия более страшного для республик, чем все предыдущие, – военной славы.

Можно ли отрицать невероятное влияние, производимое военной славой на ум народа? Генерал Джексон, которого американцы два раза выбирали, чтобы поместить во главе управления, человек необузданного характера и средних способностей, и ничто в течение всей его общественной жизни никогда не доказывало, чтоб он имел качества, требуемые для управления свободным народом; поэтому большинство образованных классов в Союзе всегда было против него. Кто же поместил его на место президента и до сих пор держит его на нем? Воспоминание о победе, одержанной им двадцать лет назад под стенами Нового Орлеана; между тем эта победа – самое обыкновенное военное дело, которым можно было интересоваться так долго только в стране, в которой не ведется сражений; и народ, который таким образом поддается увлечению призраком славы, несомненно, самый холодный, расчетливый, наименее воинственный и, если можно так выразиться, прозаический изо всех народов мира.

Америка не имеет крупной столицы[200], которая позволила бы ощущать свое прямое или косвенное влияние на всем пространстве территории, и я в этом вижу одну из главнейших причин прочности республиканских учреждений в Соединенных Штатах. В городах никак нельзя помешать людям сговориться между собой и принять внезапное решение, обусловленное страстью. Города образуют обширные собрания, членами которых являются все жители. Народ там имеет сильное влияние на должностных лиц и часто сам приводит в исполнение свою волю.

Поэтому подчинить провинцию столице значит передать судьбу всего государства не только в руки одной части народа, что несправедливо, но еще в руки народа, действующего собственной силой, что весьма опасно. Таким образом, преобладающее значение столиц наносит сильный вред представительной системе. Оно заставляет новые республики впадать в ту же ошибку, как и древние, которые погибли вследствие незнания этой системы.

Мне было бы легко перечислить здесь многие другие второстепенные причины, благоприятствовавшие установлению и обеспечивающие сохранение демократической республики в Соединенных Штатах. Но среди этого множества счастливых обстоятельств я усматриваю два главных, о каких и спешу упомянуть.

Я уже говорил, что вижу в происхождении американцев, в том, что я назвал точкой их исхода, первую и самую существенную из всех причин, которым можно приписать теперешнее благосостояние Соединенных Штатов: на стороне американцев была случайность их происхождения. Отцы их когда-то принесли на обитаемую ими почву равенство общественного положения и умственного развития, из которого потом демократическая республика должна была выйти, как из естественного источника. И это еще не все: вместе с республиканским общественным строем они завещали своим потомкам понятия и нравы наиболее способные содействовать процветанию республики. Когда я думаю о том, что произвел этот первоначальный факт, то я словно представляю всю судьбу Америки заключенной в первом пуританине, ступившем на эти берега, подобно тому, как весь род человеческий заключался в первом человеке.

В числе других счастливых условий, которые благоприятствовали установлению и обеспечивают сохранение демократической республики в Соединенных Штатах, первым по важности был сам выбор страны, где живут американцы. Отцы их привили им любовь к равенству и свободе, но сам Бог, предоставив им безграничный материк, дал им средство надолго остаться равными и свободными.

Общее благосостояние благоприятствует стойкости всякого правительства, но особенно демократического, основывающегося на настроении большинства и преимущественно тех, кто подвержен нужде. Когда управляет народ, то необходимо, чтобы он был счастлив, иначе он начнет совершать перевороты в государстве. Нищета производит на него такое же действие, как властолюбие на королей. Но именно в Америке материальные и независимые от законодательства причины, могущие привести к благосостоянию, многочисленнее, чем они были в какой-либо стране и в какую-либо историческую эпоху.

В Соединенных Штатах не одно законодательство демократично – сама природа действует там в пользу народа.

Где на памяти человеческой можно найти что-нибудь подобное тому, что на наших глазах происходит в Северной Америке?

Знаменитые общества древности все были основаны среди враждебных народов, которых надо было победить, чтобы поселиться на их месте. Да и новые народы нашли в Южной Америке обширные страны, населенные людьми хотя менее их просвещенными, но которые уже присвоили себе почву, обрабатывая ее. Для основания новых государств им пришлось истребить или поработить многочисленное население, так что успехи их заставили краснеть цивилизацию.

Но Северная Америка была заселена только племенами, которые не думали пользоваться естественными богатствами почвы. Северная Америка была еще, собственно говоря, пустым пространством, безлюдной страной, ожидавшей своих обитателей.

У американцев все необыкновенно: их общественный строй и законы, но что еще необыкновеннее, это земля, на которой они живут.

Когда земля была предоставлена людям Творцом, она была свежа и неистощима, но люди были слабы и несведущи; а когда они научились пользоваться сокровищами, заключенными в ее недрах, то они уже покрывали ее поверхность, и скоро им пришлось сражаться за приобретение права иметь убежище и спокойно жить в нем на свободе.

Тогда-то открывается Северная Америка, как будто бы она была у Бога в запасе и только что вышла из-под вод потопа.

Она представляет, как в первые дни творения, реки с неиссякающими источниками, зеленые и влажные пустыни, безграничные поля, не взрытые плугом земледельца. В этом виде она предоставляется уже не первобытному человеку, одинокому, невежественному и грубому, но человеку уже обладающему важнейшими тайнами природы, живущему в обществе себе подобных и наученному опытом многих столетий.

В ту минуту, как я говорю, тринадцать миллионов цивилизованных европейцев спокойно расселяются в плодородных пустынях, пространство и богатство которых еще не известны и им самим. Три или четыре тысячи солдат отодвигают все дальше перед собой расу туземцев, за вооруженными людьми следуют дровосеки, они делают просеки в лесах, удаляют диких зверей, исследуют течение рек и готовят победное шествие цивилизации сквозь пустыни.

В этой книге я часто упоминал о материальном благосостоянии, которым пользуются американцы, и указывал на него как на одну из главнейших причин успешности их законов. Причина эта тысячу раз указывалась раньше меня и есть единственная, общеизвестная у нас, так как она одна бросается, так сказать, в глаза европейцам. Поэтому я не буду останавливаться на предмете, столь часто обсуждавшемся и хорошо понятом, я только добавлю новые факты.

Обычно представляют, что американские пустыни населяются европейскими эмигрантами, ежегодно прибывающими на берега Нового Света, тогда как американское население растет и размножается на почве, занятой их отцами. Это – большая ошибка. Европеец, приезжающий в Соединенные Штаты, является туда без друзей и часто без средств. Чтобы жить, он вынужден трудиться, и редко случается, чтобы он уходил за пределы большой промышленной полосы, простирающейся вдоль океана. Нельзя заново разрабатывать пустыни, не имея капитала или кредита, и чтобы человек рискнул поселиться в лесах, нужно, чтобы его организм привык к суровости нового климата. Поэтому именно американцы, ежедневно покидая места своей родины, идут вдаль, чтобы устраивать там себе обширные поместья. Таким образом, европеец оставляет свою хижину, чтобы идти жить на заатлантических берегах, а американец, родившийся на этих берегах, в свою очередь углубляется в безлюдные местности срединной Америки. Это двойное движение эмиграции никогда не останавливается, оно начинается внутри Европы, продолжается по океану и следует далее через пустыни Нового Света. Миллионы людей одновременно двигаются по направлению к одной точке горизонта, их язык, религия, нравы – различны, но цель у них общая. Им сказали, что удача ожидает их где-нибудь по направлению к западу, и они спешат ей навстречу.

Невозможно ни с чем сравнить это постоянное передвижение человеческого рода, кроме разве того, что происходило во время падения Римской империи. Тогда, как и теперь, люди во множестве стремились к одному пункту и беспорядочно сталкивались в одних местах. Но предначертания Провидения были другие: тогда каждый приходящий вел за собой разрушение и смерть; теперь каждый из них приносит с собой зачатки процветания и жизни.

Отдаленные следствия этого переселения американцев на запад скрыты еще от нас в будущем, но легко видеть его непосредственные результаты; так как часть старинных жителей ежегодно уходит из тех штатов, где они родились, то оказывается, что эти штаты населяются лишь очень медленно, хотя и становятся старше. Так, в Коннектикуте, в котором насчитывается еще только пятьдесят девять жителей на квадратную милю, население в течение сорока лет увеличилось на четвертую часть, тогда как в Англии за тот же период оно возросло на треть. Таким образом, эмигрант всегда прибывает в страну полунаселенную, где не хватает рук для промышленности; он становится зажиточным работником, а его сын идет искать счастья в ненаселенные страны, где делается богатым помещиком. Первый из них собирает капитал, который второй пускает в дело, и ни иностранец, ни природный житель не чувствуют нищеты.

Законодательство в Соединенных Штатах благоприятствует разделению собственности, но причина более серьезная, чем законы, препятствует чрезмерному ее дроблению[201]. Это становится заметным в тех штатах, которые начинают наконец наполняться. Самый населенный штат Союза – Массачусетс, где насчитывается восемьдесят жителей на квадратную милю, что несравненно меньше, чем во Франции, где на таком же пространстве собрано сто шестьдесят два жителя.

Но уже и в Массачусетсе маленькие владения редко делятся: старший сын обычно берет себе землю, а младшие отправляются искать богатства в пустых местах.

Закон отменил право первородства, но можно сказать, что Провидение восстановило его таким образом, что никто не может жаловаться, и по крайней мере на сей раз он не нарушает справедливости.

По одному факту можно судить о чрезвычайном множестве лиц, покидающих таким образом Новую Англию, чтобы перенести свое жилище в пустыню. Мне рассказывали, что в 1830 году в числе членов конгресса было тридцать шесть, родившихся в маленьком штате Коннектикут, то есть население Коннектикута, которое составляет лишь сорок третью часть всего населения Соединенных Штатов, доставляло восьмую часть их представителей.

Но сам штат Коннектикут посылает лишь пятерых депутатов в конгресс. Остальные тридцать один являются представителями новых западных штатов. Если бы эти тридцать один человек остались в Коннектикуте, то, вероятно, вместо того чтобы сделаться богатыми землевладельцами, они были бы мелкими земледельцами, жили бы в неизвестности, не имея возможности составить себе политическую карьеру, и не только не сделались бы полезными законодателями, но были бы опасными гражданами.

Эти соображения не ускользают от внимания американцев, как и от нашего.

«Невозможно сомневаться, – говорит канцлер Кент в своем трактате об американском праве (т. IV, стр. 380), – что разделение земельных владений должно производить большой вред, когда оно доводится до крайности, поскольку каждый земельный участок недостаточен уже для содержания одной семьи; но эти неудобства никогда не чувствовались в Соединенных Штатах, и много поколений пройдет еще прежде, чем они сделаются ощутимыми. Величина нашей незаселенной территории, обилие земель, соприкасающихся с нами, и постоянное эмиграционное течение, которое, начинаясь от берегов Атлантического океана, не переставая направляется внутрь страны, достаточны и еще надолго будут достаточны для того, чтобы предупредить слишком мелкое дробление наследств».

Трудно описать жадность, с которой американец кидается на громадную добычу, предоставляемую ему судьбой. Преследуя ее, он бесстрашно презирает стрелы индейца и болезни пустыни; безмолвие лесов не имеет для него ничего поражающего, близость диких зверей не смущает его; страсть более сильная, чем любовь к жизни, постоянно подстрекает его. Перед ним простирается материк почти безграничный, и кажется, будто он спешит, опасаясь прийти слишком поздно, точно боясь, что ему уже не хватит места. Я говорил об эмиграции из старинных штатов, но что сказать об эмиграции из новых? Еще нет пятидесяти лет, как основан штат Огайо, и большая часть его жителей не родились в нем; его главный город не существует и тридцати лет и громадное пространство пустых полей покрывает еще его территорию; а между тем население Огайо снова направилось уже по пути к Западу; наибольшая часть поселенцев, двигающихся в плодородные травяные степи Иллинойса, – жители Огайо. Эти люди покинули свое первое отечество для того, чтобы им было хорошо; они оставляют второе, чтобы им стало еще лучше; почти всюду они находят богатство, но не счастье. Желание благосостояния делается у них беспокойной и жгучей страстью, возрастающей по мере ее удовлетворения. Когда-то они порвали связи, соединявшие их с родной землей, и с тех пор не завели новых. Эмиграция для них сначала вызывалась нуждой, потом она сделалась в их глазах чем-то вроде азартной игры, волнение которой они любят так же, как и выигрыш.

Иногда человек идет вперед так быстро, что пустыня снова появляется за ним. Лес только ложится под его ногами и встает снова, когда он прошел. Путешествуя по новым западным штатам, нередко встречаешь жилища, покинутые в лесу; часто в самом глухом уединении находишь развалины хижины и удивляешься, проезжая мимо начатых расчисток, одновременно доказывающих и силу, и непостоянство человека. По этим заброшенным полям, над этими развалинами однодневных построек старинный лес тотчас дает новую поросль; животные снова занимают свои владения; радующаяся природа закрывает зелеными ветками и цветами признаки человека и спешит уничтожать следы его короткого существования.

Я помню, как, проезжая по одному из безлюдных мест, еще занимающих значительные пространства в штате Нью-Йорк, я очутился на берегу озера, полностью окруженного лесом, как при сотворении мира. Маленький островок возвышался посреди воды. Покрывавший его лес, распростирая вокруг него свою листву, скрывал его берега. Ничто около озера не указывало на присутствие человека, только на горизонте виднелся столб дыма, который, направляясь вертикально от вершин деревьев к облакам, казался скорее висящим с неба, чем тянущимся к нему.

Индейская пирога была вытащена на песок; я воспользовался ею, чтобы съездить на остров, обративший сначала на себя мое внимание, и скоро добрался до его берега. Весь остров образовал одно из тех прелестных уединений Нового Света, которые заставляют цивилизованного человека сожалеть о дикой жизни. Могучая растительность указывала своими чудесами на несравненные богатства почвы. Как и во всех глухих местах Северной Америки, на острове царила тишина, прерываемая лишь монотонным воркованием горлиц или стуком зеленого дятла по древесной коре. Я не предполагал, что это место могло быть когда-нибудь ранее обитаемо, но, дойдя до середины острова, мне вдруг показалось, что я замечаю следы человека. Тогда я внимательно осмотрел все предметы вокруг и скоро уже не сомневался в том, что здесь находилось убежище европейца. Но как изменилось все сделанное им! Лес, когда-то наскоро срубленный им, чтобы устроить себе защиту, с тех пор зарос новой порослью, заборы превратились в живые изгороди, а его хижина напоминала деревянную беседку. Посреди этих молодых деревьев виднелись еще несколько каменьев, почерневших от огня, расположенных вокруг маленькой кучки пепла; здесь, без сомнения, был очаг, который развалившаяся печь покрыла своими обломками. Я долго удивлялся силе природы и слабости человека, и когда наконец надо было покинуть эти очарованные места, я с грустью повторил: «Как! И здесь уже развалины!»

В Европе мы привыкли считать, что беспокойный ум, неумеренная жажда богатства, любовь к независимости представляют большие опасности для общества. Но именно все это и обеспечивает американским республикам долгую и спокойную будущность. Без этих страстей население сосредоточилось бы вокруг известных мест и стало бы, как и у нас, испытывать трудно удовлетворимые потребности. Счастливая страна Новый Свет, где пороки людей почти так же полезны для общества, как и их добродетели!

Все это оказывает большое влияние на способ суждения о человеческих делах в обоих полушариях. Часто американцы называют похвальной изворотливостью то, что мы зовем жадностью к наживе, и видят известную слабость духа в том, что мы считаем умеренностью желаний.

Во Франции простота вкусов, спокойный образ жизни, любовь к семье и к родине признаются важными гарантиями благополучия государства; в Америке же подобные добродетели считаются самыми предосудительными для общества. Французы в Канаде, сохранившие традицию старинных нравов, чувствуют уже неудобства жить на своей территории, так что этот маленький народ, недавно возникший, скоро сделается добычей тех бедствий, от которых страдают старинные нации. В Канаде люди, обладающие наибольшим просвещением, патриотизмом и человечностью, совершают усилия, чтобы отучить народ от того простого счастья, которым он до сих пор доволен. Они прославляют преимущества богатства, так же как у нас хвалили бы прелести честной посредственности, и прилагают больше усилий к возбуждению человеческих страстей, чем в других местах требуется для их укрощения. Заменить чистые и тихие удовольствия, доставляемые родиной даже и бедному, бесплодными наслаждениями, даваемыми благосостоянием под чужеземным небом, покинуть родительский очаг и поля, где покоятся предки, бросить живых и мертвых, чтобы бежать за богатством, – на их взгляд, ничто больше этого не заслуживает похвалы.

В наше время Америка предоставляет людям основной капитал более обширный, чем тот, который может быть употреблен в дело промышленностью.

Поэтому для Америки никогда не хватает просвещения, ведь оно, будучи полезно своему обладателю, в то же время идет на пользу и тем, кто его не имеет. Новых потребностей там нечего бояться, так как все потребности легко удовлетворяются; нечего опасаться и возбудить там излишние страсти, поскольку они находят для себя легкое и полезное применение; нельзя сделать людей там слишком свободными, потому что они почти никогда не пробуют сделать из своей свободы что-нибудь плохое.

Американские республики настоящего времени представляют как бы компании негоциантов, образованные для разработки сообща пустынных земель Нового Света и занимающиеся торговлей, которая процветает.

Страсти, глубже всего волнующие американцев, суть – коммерческие, а не политические, или, лучше сказать, они переносят в политику торговые обычаи. Они любят порядок, без которого дела не могут идти хорошо, и особенно одобряют правильный образ жизни, служащий основанием для хорошего домашнего устройства; они предпочитают здравый смысл, создающий крупные богатства, гениальности, которая часто их расточает. Общие идеи пугают их ум, привыкший к положительным расчетам, и практика у них больше в почете, чем теория.

Именно в Америку надо ехать, чтобы понять, какое сильное влияние оказывает материальное благосостояние на политическую деятельность и даже на убеждения, которые должны подчиняться только разуму. Верность этого замечается в основном на иностранцах. Большинство европейских эмигрантов приносят с собой в Новый Свет ту дикую любовь к независимости и переменам, которая часто рождается посреди наших бедствий. Я встречал в Соединенных Штатах таких европейцев, когда-то они были вынуждены покинуть свою страну вследствие политических убеждений. Все они удивляли меня своими речами, но один из них буквально поразил меня. Однажды, когда я проезжал по одному из самых отдаленных мест Пенсильвании, меня застала ночь и я попросил пристанища у дверей богатого землевладельца. Это был француз. Он пригласил меня сесть к своему очагу, и мы стали свободно разговаривать, как люди, встретившиеся в глубине лесов за две тысячи миль от родины. Я знал, что мой хозяин сорок лет назад был великим уравнителем и опытным демагогом. Имя его сохранилось в истории.

Поэтому я удивлен, слыша, что он рассуждает о праве собственности как экономист, я чуть было не сказал – как собственник. Он говорил о необходимой иерархии, устанавливаемой между людьми различием состояний, о повиновении законам, о влиянии добрых нравов в республиках и о содействии, оказываемом религиозными идеями порядку и свободе; он даже как бы нечаянно, в подтверждение своих политических мнений, сослался на авторитет Иисуса Христа.

Слушая его, я удивлялся бессмыслию человеческого разума. Данное положение или верно, или ложно: как узнать это посреди сомнений науки и различных указаний опыта? Является новый факт, который разрешает все мои сомнения. Я был беден, а теперь я стал богат. Если бы по крайней мере благосостояние, действуя на мое поведение, оставило мне свободу суждения! Но нет, мои мнения стали иными с изменением моего состояния и в счастливом событии, каким я пользуюсь, я нашел то определяющее основание, которого мне до тех пор недоставало.

Влияние благосостояния еще свободнее проявляется на американцах, чем на иностранцах. Американец всегда видел перед своими глазами, что порядок и общественное благосостояние тесно связаны друг с другом и развиваются одновременно; он не представляет, чтобы они могли существовать врознь; ему, значит, нечего забывать и он не должен, как многие европейцы, лишаться того, что получил от своего первоначального воспитания.