Относительно всех западных стран, в которые еще не проникли европейцы, – см. два путешествия, предпринятые майором Лонгом на средства конгресса.
Именно г. Лонг говорит по поводу большой американской пустыни, что нужно провести линию, приблизительно параллельную 20-му градусу долготы (от меридиана Вашингтона)[331], начинающуюся от Красной реки и оканчивающуюся у реки Платте. От этой воображаемой линии до Скалистых гор, окаймляющих с запада долину Миссисипи, простираются обширные равнины, покрытые вообще песками или заполненные гранитными валунами. Летом они лишены воды, в них встречаются только крупные стада бизонов и диких лошадей; попадаются также поселения индейцев, но в небольшом количестве.
Майор Лонг слышал, что, идя в том же направлении за реку Платте, увидишь слева постоянно все ту же пустыню. Но он не мог сам проверить правильность этого показания.
Long’s expedition, т. 2, стр. 361.
Какого бы доверия ни заслуживало описание майора Лонга, не следует, однако, забывать, что он только проехал через страну, о которой рассказывает, не делая больших отклонений в сторону от того пути, по которому следовал.
Южная Америка в своем тропическом поясе производит в невероятном изобилии эти ползучие растения, известные под общим названием лиан. Одна флора Антильских островов представляет их сорок различных видов.
Одно из красивейших между этими деревцами есть пассифлора. Это хорошенькое растение, говорит Декуртиз в своем описании растительного царства на Антильских островах, с помощью прицепок, которыми оно снабжено, прикрепляется к деревьям и вместе с ними образует подвижные своды и колоннады, роскошные и изящные по красоте цветов, пурпурных с голубым, которые украшают их и ласкают обоняние издаваемым им благоуханием.
Акация с большими стручками – это очень толстая лиана, быстро растущая, перекидываясь с дерева на дерево, она покрывает иногда пространство более чем в полмили.
Языки, на которых говорят американские индейцы от Северного полюса до мыса Горн, образованы все по одному образцу и подчинены одним грамматическим правилам; из чего с большой вероятностью можно заключить, что все индейские народы произошли от одного корня.
Каждое из племен американского материка говорит на особом наречии, но число собственно языков невелико, что также может служить доказательством того, что народы Нового Света имеют не очень давнее происхождение.
Американские языки отличаются чрезвычайной правильностью, поэтому вероятно, что употребляющие их народы еще не подвергались серьезным переворотам и не смешивались насильственно или по своей воле с чуждыми им народами, так как грамматические неправильности обычно производятся слиянием нескольких языков в один.
Американские языки, особенно языки Северной Америки, недавно обратили на себя пристальное внимание филологов. Тогда открыли, что эти языки варварских народов были продуктом системы весьма сложных идей и очень искусных комбинаций. Заметили, что они были богаты и что в их образовании проявлялась заботливость об угождении тонким требованиям слуха.
Грамматическая система американцев отличается от всех других во многих пунктах, но особенно в следующем.
Некоторые народы Европы, между прочим немцы, могут, если нужно, комбинировать различные выражения и таким образом придавать словам сложное значение. Индейцы самым удивительным образом распространили эту способность, доведя ее до того, что они соединяют, так сказать, в одну точку большое число понятий. Это станет ясно при помощи примера, приведенного г. Дюпонсо в записках американского философского общества.
Когда делаварская женщина, говорит он, играет с кошкой или щенком, то иногда слышно, как она произносит слово Kuligatschis. Слово это составлено таким образом: К. обозначает второе лицо и значит: ты или твои; uli (произносится ули) есть часть слова wulit, которое значит прекрасный, красивый; gat есть тоже часть слова wichgat, которое значит лапа; наконец schis (произносится шиз) есть уменьшительное окончание, указывающее на понятие малой величины. Таким образом в одном слове индейская женщина говорит: «Твоя хорошенькая, маленькая лапка».
Вот другой пример, показывающий, как удачно американские дикари умели составлять свои слова.
Молодой человек по-делаварcки называется pilapè. Слово это составлено из pilsit, «целомудренный», «невинный», и lenapé — «человек», то есть оно обозначает человека, находящегося в чистоте и невинности.
Эта способность к соединению слов особенно странным образом проявляется при образовании глаголов. Самое сложное действие выражается часто одним глаголом. Почти все возможные оттенки мысли действуют на глагол и изменяют его.
Желающие более подробно ознакомиться с этим предметом, которого я сам коснулся лишь поверхностно, должны прочитать:
1) Переписку г. Дюпонсо с преп. Геквельдером относительно индейских языков. Эта переписка находится в первом томе записок американского философского общества, изданном в Филадельфии в 1819 году у Авраама Смолль. T. 1, стр. 356–464.
2) Грамматику языка делаваров или ленапе, составленную Гейбергером с приложенным к ней предисловием г. Дюпонсо. Все это находится в том же сборнике, т. III.
3)Очень хорошо сделанный свод этих трудов, находящийся в конце 6-го тома Американской энциклопедии.
У Шарльвуа (т. 1, стр. 235) находится история первой войны, которую канадские французы вели в 1610 году против ирокезов. Последние, хотя и вооруженные только луками и стрелами, оказали отчаянное сопротивление французам и их союзникам. Шарльвуа не великий живописец, но в этом отрывке он очень хорошо рисует противоположность нравов французов с нравами дикарей, а также различие взглядов на честь, существовавшее между этими двумя расами.
Французы, рассказывает он, взяли себе бобровые шкуры, которыми были покрыты ирокезы, павшие на поле битвы; их союзники гуроны были возмущены этим зрелищем. Последние начали проявлять свои обычные жестокости с пленными и съели одного из убитых, что привело в ужас французов. Таким образом, добавляет Шарльвуа, эти варвары хвалились бескорыстием, удивляясь отсутствию его в нашем народе, и не понимали того, что гораздо менее безнравственно было обирать мертвых, чем подобно диким зверям питаться их мясом.
Тот же Шарльвуа, в другом месте (т. 1, стр. 230), таким образом описывает первую пытку, свидетелем которой был Шамплен, и возвращение гуронов в их деревню.
Пройдя восемь льё, говорит он, наши союзники остановились, и, взяв одного из своих пленников, они стали упрекать его за все жестокости, совершенные им над воинами из их народа, попавшими в его руки, и объявили ему, что с ним поступят таким же образом, при этом добавили, что если бы он был мужественным человеком, то доказал бы это своим пением. Он тотчас начал петь предсмертную песню, потом боевую песню и все, какие знал, но очень печальным тоном, замечает Шамплен, который еще не успел познакомиться с тем, что вся музыка дикарей имеет в себе нечто мрачное. Его казнь, сопровождаемая всеми ужасами, о каких мы скажем позднее, испугала французов, которые тщетно прилагали все усилия, чтобы положить ей конец. В следующую ночь один из гуронов увидел во сне, что их преследуют; тогда отступление превратилось в настоящее бегство и дикари до тех пор нигде не останавливались, пока не оказались вне опасности.
Увидев хижины своей деревни, они срубили себе длинные палки, на них навязали волосы убитых врагов, которые пришлись на их доли, и с торжеством понесли их. Заметив это, прибежали женщины, бросились вплавь и, доплыв до лодок, взяли покрытые кровью скальпы из рук своих мужей и надели их себе на шею.
Воины поднесли Шамплену один из этих ужасных трофеев и подарили ему несколько луков и стрел, составлявших единственную добычу, которую они пожелали взять от ирокезов, и просили его показать эти вещи французскому королю.
Шамплен прожил целую зиму один, посреди этих варваров, причем его личность и собственность ни на минуту не подвергались опасности.
Хотя пуританский ригоризм, положенный в основу первоначального устройства английских колоний в Америке, очень ослабел с тех пор, однако на обычаях и на законах их остались еще его весьма значительные следы.
В 1792 году, в то самое время, когда французская антихристианская республика начинала свое скоротечное существование, законодательным собранием Массачусетса был издан следующий закон, имевший целью принудить граждан к соблюдению воскресного дня. Вот вступление и главнейшие правила, установленные этим законом, заслуживающим внимания читателя.
«Имея в виду, – говорит законодатель, – что соблюдение воскресного дня требуется для общественной пользы, что оно производит полезную приостановку в трудах, что оно направляет людей на размышление об их житейских обязанностях и об ошибках, столь свойственных человеческому роду, что оно дает возможность как дома, так и публично воздавать хвалу Богу и Промыслителю вселенной и посвящать свое время делам милосердия, составляющим красу и утешение христианских обществ.
Имея также в виду, что люди нечестивые или легкомысленные, забывая об обязанностях, налагаемых воскресным днем, и о пользе, получаемой обществом от их исполнения, нарушают его святость, предаваясь в этот день удовольствиям или труду; что такое поведение противоречит их собственным интересам как христиан, что, кроме того, оно способно смущать тех, кто не следует их примеру, и наносить действительный ущерб всему обществу, внося в его среду склонность к рассеянию и распущенные привычки».
Сенат и палата представителей приказали следующее:
«1. Никто не может в воскресный день держать открытой свою лавку или мастерскую. Никто не может в этот день заниматься какой-либо работой или делами, присутствовать на каком-нибудь концерте, бале или спектакле, или предаваться охоте, игре или развлечению под страхом пени не менее 10 и не более 20 шиллингов за каждое нарушение закона.
2. Никакой путешественник, легковой или грузовой извозчик, не могут находиться в пути в воскресенье, под страхом такой же пени, за исключением случаев крайней необходимости.
3. Содержатели питейных домов, трактиров и мест мелочной продажи не должны допускать, чтобы какой-нибудь обыватель, имеющий жительство в их общине, приходил к ним в воскресенье, чтобы проводить время в занятиях делами или удовольствиями. В случае нарушения этого правила, как хозяин заведения, так и пришедший к нему подвергаются взысканию пени, а первый, сверх того, может быть лишен свидетельства на право торговли.
4. Кто, находясь в полном здоровье и без достаточной причины, не будет в течение трех месяцев присутствовать на общественном богослужении, тот подвергается взысканию пени в 10 шиллингов.
5. Кто в храме будет неприлично вести себя, подвергается пене от 5 до 50 шиллингов.
6.Наблюдение за приведением в исполнение этого закона возлагается на общинных tythingmen[332]. Они имеют право по воскресеньям осматривать помещения в трактирах и других публичных местах. Содержатель заведения, отказавшийся впустить их в дом, подвергается штрафу в 40 шиллингов.
Туthingmen должны останавливать путешествующих и спрашивать их о причине, заставившей их отправиться в дорогу в воскресенье. Отказывающийся отвечать подвергается пене, которая может доходить до 5 фунтов стерлингов.
Если причина, указанная путешественником, не будет сочтена tythingmen уважительной, то последний возбуждает против него обвинение у участкового мирового судьи». Закон 8 марта 1792г. General Laws of Massachusetts, т. 1, стр. 410.
11 марта 1797 года новым законом увеличен был размер пени, половина которой должна была поступать тому, кто преследовал виновного. Тот же сборник т. 1, стр. 525.
16 февраля 1816 года эти меры были подтверждены новым законом. Тот же сборник, т. 2, стр. 405.
Сходные с этими постановления существуют в законах штата Нью-Йорк, пересмотренных в 1827 и 1828 годах (см. Revised statutes, часть 1-я, глава 20, стр. 675). В них сказано, что в воскресенье никто не может охотиться, ловить рыбу, играть или посещать питейные дома; никто также не может путешествовать, за исключением случаев крайней необходимости.
Это не единственная черта, оставшаяся в законах от религиозного духа и строгих нравов первых переселенцев.
В пересмотренных уставах штата Нью-Йорк, т. 1, стр. 662, можно найти следующую статью:
«Кто в течение 24 часов выиграет или проиграет сумму в 25 долларов (около 132 франков), признается виновным в проступке (misdemeanor) и по признании факта доказанным, подвергается уплате штрафа, равного по крайней мере сумме в пять раз больше выигранной или проигранной; этот штраф вносится общинному попечителю о бедных.
Проигравший 25 долларов или больше может их требовать обратно судом. Если он этого не сделает, то попечитель о бедных может предъявить иск к выигравшему и заставить его отдать в пользу бедных выигранную сумму и сверх того еще сумму втрое большую». Приведенные мной законы изданы недавно, но можно ли их понять, не восходя к самому времени основания колоний? Я не сомневаюсь в том, что в настоящее время та их часть, которая говорит о наказании, применяется очень редко: законы сохраняют свою непоколебимость даже и тогда, когда нравы уже изменились под влиянием времени. Однако и теперь соблюдение воскресного покоя представляет явление всего более поражающее иностранца.
Существует крупный американский город, в котором с вечера субботы общественное движение как бы приостанавливается. Вы проходите по нему в часы, которые, кажется, приглашают людей зрелого возраста к занятию делами, а молодых – к удовольствиям, и видите себя в совершенном одиночестве. Не только никто не работает, но как будто никто не живет. Не слышно промышленного движения, ни звуков веселья, ни даже смутного гула, постоянно носящегося над большим городом. Цепи протянуты вблизи церквей; наполовину закрытые ставни домов как бы нехотя позволяют солнечному лучу проникнуть в жилища граждан. Лишь изредка встречается одинокий человек, тихо пробирающийся через пустынные перекрестки и вдоль покинутых улиц.
На другой день с рассветом снова начинается движение экипажей, стук молотков, шум народа. Город пробуждается. Беспокойная толпа направляется к торговым и промышленным центрам; все двигается, волнуется, теснится кругом вас. За летаргическим оцепенением следует лихорадочная деятельность; кажется, будто всякий имеет в своем распоряжении лишь один день, чтобы приобрести богатство и пользоваться им.
Излишне говорить, что в этой главе я не намеревался изложить историю Америки. Единственной моей целью было дать возможность читателю оценить то влияние, которое мнения и нравы первых переселенцев оказали на судьбу разных колоний и всего Союза. Поэтому я должен был ограничиться приведением некоторых отдельных отрывков.
Если я не ошибаюсь, то мне кажется, что, идя по тому пути, какой мной здесь лишь намечен, можно бы было представить такие картины из первых времен американских республик, которые были бы достойны внимания публики и дали бы государственным людям предмет для размышлений. Не имея возможности сам заняться этим трудом, я желал, по крайней мере, облегчить его для других. Поэтому я счел нужным представить здесь короткий перечень и разбор сочинений, которые могли бы служить наиболее ценными источниками.
В числе общих документальных источников, с которыми было бы полезно справляться, я укажу прежде всего на сочинение Historical collection of state papers and other authentic documents, intended as materials for an history of the United States of America. By Ebenezer Hasard.
Первый том этой компиляции, напечатанный в 1792 году в Филадельфии, заключает в себе точные копии всех грамот, дарованных переселенцам английским королевским правительством, а также главнейших актов колониальных правительств, относящихся к первому времени их существования. Между прочим в нем содержится много подлинных документов, касательно общественных дел Новой Англии и Виргинии за этот период.
Второй том почти весь посвящен актам конфедерации 1643 года. Этот союзный договор, заключенный между колониями Новой Англии с целью обороны против индейцев, был первым примером соединения англо-американцев. После того было еще несколько такого же рода союзных договоров до заключенного в 1776 году, следствием которого была независимость колоний.
Филадельфийский исторический сборник находится в Королевской библиотеке.
Сверх того, каждая колония имеет свои исторические памятники, из которых многие очень драгоценны. Я начну свой разбор с Виргинии, штата, ранее других населенного.
Первый из всех историков Виргинии – ее основатель, капитан Джон Смит. Капитан Смит оставил нам однотомное сочинение, напечатанное в Лондоне в 1627 году под заглавием The general history of Virginia and New-England, by captaiпе John Smith some times governor in those countries and Admiral of New-England (эта книга есть в Королевской библиотеке). Сочинение Смита снабжено картами и гравюрами весьма любопытными, относящимися к тому же времени. Рассказ историка относится к периоду от 1584 до 1626 года. Книга Смита пользуется заслуженным уважением. Автор – один из самых знаменитых авантюристов, бывших в том, полном приключений веке, в конце которого он жил. Самая книга пронизана той страстью к открытиям и тем духом предприимчивости, каким отличались люди того времени; в ней высказываются те рыцарские нравы, которые перемешивались с торговлей и служили средством обогащения.
Но что особенно замечательно в капитане Смите, это то, что с хорошими качествами своих современников он соединяет такие достоинства, которые большинству их были чужды; его изложение просто и ясно, рассказы носят на себе печать правдивости и описания его не изукрашены.
Этот автор дает драгоценные указания относительно положения индейцев во время открытия Северной Америки.
Другой историк, с которым следует справляться, – Беверли. Сочинение Беверли, составляющее один том в 12-ю долю, было переведено на французский язык и напечатано в Амстердаме в 1707 году. Автор начинает свой рассказ 1585 годом и заканчивает его на 1700 годе. Первая часть его книги заключает в себе собственно исторические документы, относящиеся к началу колоний. Вторая содержит любопытное описание положения индейцев в эту отдаленную эпоху. Третья часть дает ясное понятие о нравах, общественном строе, законах и политических обычаях виргинцев во времена жизни автора.
Беверли был родом из Виргинии, что заставило его сказать в начале, что «он покорно просит своих читателей не быть очень строгими критиками при чтении его книги, так как, будучи родом из Западной Индии, не имеет претензии на чистоту языка». Несмотря, однако, на такую скромность, автор во всей своей книге выказывает, что он нетерпеливо переносит верховенство метрополии. В сочинении Беверли встречаются также многие черты того духа гражданской свободы, который уже с того времени одушевлял англо-американские колонии. В нем можно найти также следы раздоров, столь долго существовавших между ними и задерживавших приобретение ими независимости. Беверли ненавидит своих соседей, жителей Мэриленда еще больше, чем английское правительство, Слог этого автора прост, рассказы его часто интересны и внушают доверие. Французский перевод истории Беверли находится в Королевской библиотеке.
Я видел в Америке, но не мог найти во Франции сочинение, тоже важное для того, чтобы с ним справляться. Оно называется History of Virginia bу William Stith. В этой книге есть любопытные подробности, но она мне показалась слишком длинной и многословной.
Самый старинный и лучший документ по истории обеих Каролин – The history of Carolina bу John Lawson, напечатанная в Лондоне в 1718 году.
Сочинение Лоусона прежде всего содержит в себе путешествие с целью открытий в западную часть Каролины. Путешествие это написано в виде дневника, рассказы автора запутанны, его наблюдения весьма поверхностны, но в них дана яркая картина опустошений, производимых в то время между дикарями оспой и водкой, и любопытное изображение существовавшей между ними испорченности нравов, которой способствовало присутствие европейцев.
Вторая часть сочинения Лоусона посвящена описанию физических условий Каролины и ознакомлению с ее произведениями.
В третьей части автор дает интересное описание нравов, обычаев и управления индейцев в эту эпоху. В данном разделе книги часто заметны ум и оригинальность.
История Лоусона заканчивается хартией, дарованной Каролине во время правления Карла II. Общий тон этого сочинения отличается легкостью и часто распущенностью, составляя противоположность с глубоко серьезным стилем сочинений, изданных в то же время в Новой Англии.
История Лоусона чрезвычайно редко находится в Америке, а в Европе ее нельзя найти. Один экземпляр есть, однако, в Королевской библиотеке.
От южной окраины Соединенных Штатов я перехожу непосредственно к северной. Пространство между ними было населено позднее.
Прежде всего я должен указать на весьма любопытный сборник, называющийся Collection of the Massachusetts historical society, напечатанный впервые в Бостоне в 1792 году и перепечатанный в 1806-м. Этого сочинения нет ни в Королевской библиотеке, ни, я думаю, в какой другой.
Этот сборник (который продолжается) заключает в себе множество драгоценнейших документов, относящихся к истории различных штатов Новой Англии. В нем находится переписка и подлинники бумаг, бывших скрытыми в провинциальных архивах. В нем помещено целиком все сочинение Гунина об индейцах.
В главе, к которой относится это примечание, мной несколько раз упоминалось о сочинении Натаниеля Мориона, под заглавием New-England’s Memorial. Сказанного о нем достаточно для доказательства того, что оно заслуживает внимания людей, желающих знать историю Новой Англии. Сочинение Натаниеля Мортона представляет книгу, перепечатанную в Бостоне в 1826 году. Его нет в Королевской библиотеке.
Наиболее ценимый и важный из имеющихся источников по истории Новой Англии есть сочинение Пр. Коттона Матера (Cotton Mather), носящее название: Magnalia Christi Amerikana or the ecclesiastical history of New-England, 1620–1698, 2 т., перепечатанные в Гартфорде в 1820 году. Мне кажется, его нет в Королевской библиотеке.
Автор разделил свое сочинение на семь книг.
В первой излагается история тех условий, которые подготовили и вызвали возникновение Новой Англии.
Вторая содержит биографию первых губернаторов и главнейших должностных лиц, управлявших этой страной.
Третья часть посвящена описанию жизни и трудов евангелических пасторов, которые в течение этого же периода осуществляли в ней духовное управление.
В четвертой автор рассказывает об основании и развитии Кембриджского университета (в Массачусетсе).
В пятой он излагает основные принципы и правила церкви в Новой Англии.
Шестая посвящена изложению фактов, которыми, по мнению Матера, доказывается благодетельное действие Провидения на жителей Новой Англии.
В седьмой части, наконец, автор сообщает нам об ересях и смутах, возникавших в новоанглийской церкви.
Коттон Матер был евангелический пастор, он родился в Бостоне и провел там всю жизнь.
Горячность и религиозные страсти, приведшие к основанию Новой Англии, оживляют и одухотворяют его рассказы. В его манере писать часто встречаются признаки дурного вкуса, но он привлекает к себе своим энтузиазмом, который передается и читателю. Он порой бывает нетерпим, еще чаще легковерен, но в нем никогда не заметно желания обмануть. Его сочинение представляет даже отрывки, полные красоты, и верные и глубокие мысли, например следующие.
«Раньше прибытия пуритан, – говорит он (т. 1, гл. IV, стр. 61), – англичане несколько раз пытались населить ту страну, в которой мы живем, но так как они не задавались целью более высокой, чем достижение своих материальных выгод, то скоро были удручены препятствиями; не так было с людьми, которые прибыли в Америку, будучи направляемы и поддерживаемы высшей религиозной мыслью. Хотя они и встретили больше врагов, чем их когда-нибудь было у основателей какой-либо колонии, но они остались тверды в своих намерениях и созданное ими устройство существует до нашего времени».
К изображаемым им строгим картинам Матер присоединяет образы, полные кротости и нежности. Рассказав об одной английской даме, которая, будучи увлечена религиозным усердием, отправилась с мужем в Америку и вскоре умерла, не перенеся трудностей и бедствий изгнания, он добавляет: «Что же касается ее добродетельного супруга, Исаака Джонсона, то он пытался жить без нее и, не сумев этого сделать, умер» (т. I, стр. 71).
Книга Матера прекрасно знакомит со временем и страной, которые он описывает.
Желая объяснить нам, какие причины заставили пуритан искать убежища за морем, он говорит:
«Бог, Царь Небесный, воззвал к тем из своего народа, которые жили в Англии. Говоря одновременно с тысячью людей, никогда не видевших друг друга, он внушил им желание покинуть жизненные удобства, находимые ими в своем отечестве, и, переехав грозный океан, поселиться посреди еще более страшных пустынь, с единственной целью, чтобы повиноваться там беспрепятственно Его законам.
Прежде чем продолжать, – говорит он далее, – нужно объяснить, в чем состояли мотивы этого предприятия, дабы они были вполне поняты потомством; особенно важно восстановить их в понятии людей нашего времени, чтобы в противном случае, потеряв из виду цель, которую преследовали их отцы, они не пренебрегли действительной пользой Новой Англии. Поэтому я помещу здесь то, что находится в одной рукописи, в которой тогда были изложены некоторые из этих мотивов.
Первый мотив. Было бы большой услугой для церкви внести Евангелие в эту часть света (Северную Америку) и воздвигнуть оплот, который защищал бы верных от Антихриста, царство которого люди стремятся основать в остальных частях вселенной.
Второй мотив. Все европейские церкви были поражены запустением; и мы должны страшиться, чтобы Бог не произнес такого же приговора и над нашей. Кто знает, не уготовал ли он это место (Новую Англию) для того, чтобы оно служило убежищем для тех, кого он хочет спасти от конечного истребления.
Третий мотив. Страна, в которой мы живем, истощена множеством населения; человек, драгоценнейшее из творений, ценится здесь дешевле, чем почва, им попираемая. Считают тяжелым бременем иметь детей, соседей, друзей, избегают бедного; люди отказываются от того, что должно бы служить источником величайших наслаждений на этом свете, если бы все шло согласно с естественным порядком.
Четвертый мотив. Наши страсти дошли до того, что нет такого богатства, которое давало бы человеку возможность сохранить свое место в ряду своих равных. А между тем тот, кто этого не может, должен бороться с презрением; из сего следует, что во всех профессиях стараются обогатиться беззаконными средствами; и добродетельным людям становится очень трудно жить в довольстве и не бесчестно.
Пятый мотив. Школы, в которых учат наукам и религии, так испорчены, что большая часть детей, часто самые лучшие, самые отличные из них, подававшие основательные надежды, оказываются совершенно развращены множеством видимых ими дурных примеров и окружающим их развратом.
Шестой мотив. Вся земля не есть ли сад Господень? Не дал ли ее Бог потомкам Адама для того, чтобы они возделывали и украшали се? Зачем мы допускаем умирать с голоду от недостатка места, когда обширные страны, столь же годные для употребления человека, остаются незаселенными и необработанными?
Седьмой мотив. Воздвигнуть реформированную церковь и поддержать ее во время ее младенчества, соединить наши силы с силами верного народа, чтобы укрепить ее, дать ей благоденствие и оградить ее от случайностей, а может быть, и от конечного падения, грозившего ей без этой поддержки, – какое дело может быть благороднее и прекраснее этого, какая задача более достойна христианина?
Восьмой мотив. Если бы люди, благочестие которых известно и которые живут здесь (в Англии) в богатстве и счастье, покинули эти выгоды для того, чтобы трудиться над основанием этой реформированной церкви, и согласились бы разделить с ней ее безвестную и тяжелую участь, то это было бы великим и полезным примером, который послужил бы возникновению в верных надежды на силу молитв, возносимых ими к Богу о благоденствии колонии, и заставил бы многих других людей присоединиться к ним».
Далее, излагая основные положения новоанглийской церкви в отношении нравственности, Матер жестоко восстает против обычая пить за здоровье кого-нибудь, называя его языческим и нечестивым обычаем.
С такой же строгостью он запрещает всякие украшения, которые женщины носят в волосах, и беспощадно осуждает моду, которая, по его словам, вводится между ними, оставлять открытыми шею и руки.
В другой части своего сочинения он обстоятельно рассказывает о многих случаях волшебства, наводивших страх на Новую Англию. Похоже, что видимое участие дьявола в делах этого мира признается им за истину несомненную и доказанную.
Во многих местах этой же книги проявляется дух гражданской свободы и политической независимости, которым отличались современные авторы. Их принципы, касающиеся управления, выказываются постоянно. Так, например, мы видим, что жители Массачусетса еще в 1630 году, десять лет спустя после основания Плимута, назначили 400 фунтов стерлингов на устройство Кембриджского университета.
Переходя от общих источников, касающихся истории Новой Англии, к таким, которые имеют в виду различные отдельные штаты, входящие в ее состав, я должен прежде всего указать на сочинение, озаглавленное The History of the colony of Massachusetts by Hutchinson, lieutenant governor of the Massachusetts province, 2 т. В Королевской библиотеке находится один экземпляр этой книги: это – второе издание, напечатанное в Лондоне в 1765 году.
История Хатчинсона, много раз цитированная мной в той главе, к которой относится настоящее примечание, начинается с 1628 года и заканчивается в 1750 году. Во всем сочинении царствует правдивый тон, слог его прост и понятен. Эта история очень подробна.
Лучший источник для справок относительно Коннектикута есть история Вениамина Трамболля, которая называется А complete History of Connecticut, civil and ecclesiastical 1630–1764, 2 т. и напечатана в 1818 году в Нью-Хейвене. Мне кажется, что сочинения Трамболля нет в Королевской библиотеке.
Эта история заключает в себе ясное и хладнокровное изложение всех событий, произошедших в Коннектикуте в течение периода, указанного в заглавии. Автор пользовался лучшими источниками, и его рассказы сохраняют печать правдивости. Все, что он говорит о первых временах существования Коннектикута, чрезвычайно интересно. Особенно см. в этом сочинении о конституции 1639 года (т. I, гл. VI, стр. 100), а также об уголовных законах Коннектикута (т. I, гл. VII, стр. 123).
Заслуженным уважением пользуется сочинение Иеремии Белькнана под названием History of New-Hampshire, 2 т., напечатанное в Бостоне в 1792 году. Особенно заслуживает внимания 3-я глава первого тома. В этой главе автор сообщает важные подробности о политических и религиозных убеждениях пуритан, о причинах их переселения и об их законах. В ней находится следующая любопытная цитата из проповеди, произнесенной в 1663 году: «Новая Англия должна постоянно помнить, что она была основана с целями религиозными, а не коммерческими. На челе ее написано, что она исповедует чистое учение и чистый образ действий. Пусть же торговцы и все, кто занят прикладыванием гроша к грошу, помнят, что не барыш, а религия была целью основания колонии. Если между нами есть кто-нибудь, кто при оценке им мирских дел и религии считает первые за 13, а вторую только за 12, тот, значит, не одушевлен чувствами истинного сына Новой Англии». Читатели найдут у Белькнана больше общих идей и силы мысли, чем представляли до сих пор американские историки.
Не знаю, есть ли эта книга в Королевской библиотеке.
Из числа центральных штатов, существующих уже давно и заслуживающих нашего внимания, замечательнее всего штаты Нью-Йорк и Пенсильвания. Лучшая из имеющихся у нас историй Нью-Йорка называется History of New-York, соч. Уильяма Смита, напечатанная в Лондоне в 1757 году. Есть ее французский перевод, также напечатанный в Лондоне в 1767 году в одном томе. Смит дает лам полезные указания на подробности войн англичан с французами, происходивших в Америке. Изо всех американских историков он лучше всего знакомит нас со знаменитым союзом ирокезов.
Что касается Пенсильвании, то я хочу указать на сочинение Роберта Прауда The history of Pennsylvania, from the original institution and Settlement of that province, under the first proprietor and governor William Penn in 1681 till after the year 1712, 2 т., напечатано в Филадельфии в 1797 году.
Эта книга особенно достойна внимания читателя, она содержит множество весьма любопытных документов касательно Пенна, учения квакеров, характера, нравов и обычаев первых обитателей Пенсильвании. Мне кажется, что ее нет в нашей библиотеке.
Излишне упоминать, что в числе важнейших документов, касающихся Пенсильвании, находятся сочинения самого Пенна, а также Франклина, известные большому числу читателей.
Большей частью упомянутых мной книг я уже пользовался для справок во время своего пребывания в Америке. Некоторыми позволила мне пользоваться Королевская библиотека, другие были мне даны г-ном Варденом, бывшим генеральным консулом Соединенных Штатов в Париже, автором превосходного сочинения об Америке. Я не могу закончить этого примечания, не высказав г-ну Вардену просьбы принять здесь выражение моей признательности.
В мемуарах Джефферсона мы находим следующее: «В первое время поселения англичан в Виргинии, когда земли покупались дешево или даже задаром, предусмотрительные люди приобрели значительное количество уступленных им земель, и, желая поддержать свою семью, передали собственное имущество потомкам. Передача этих имуществ от поколения к поколению людям, носившим одну фамилию, привела наконец к возникновению отдельного класса, состоящего из семей, которые, имея законную привилегию на постоянное пользование богатством, образовали таким образом некоторого рода патрицианский орден, отличавшийся величиной и роскошью своих поместий. В среде этого ордена король обычно избирал государственных советников» (см. Jefferson s Memoirs).
В Соединенных Штатах главнейшие положения английского закона о наследствах были повсюду отвергнуты.
«Первое правило, которого мы держались относительно наследования, – говорит г. Кент, – состоит в следующем: когда человек умирает, не сделав завещания, то его имущество переходит к его наследникам по прямой линии; если есть лишь один наследник или одна наследница, то он или она получает все наследство. Если есть несколько наследников, находящихся к умершему в одной степени родства, то они также делят между собой наследство без различия мужского и женского пола».
Это правило впервые раз было предписано в штате Нью-Йорк постановлением 23 февраля 1786 года (см. Rеvised Statutes, т. 3; Приложение, стр. 48); с тех пор оно было принято в пересмотренных уставах того же штата. Оно действует теперь на всем пространстве Соединенных Штатов, за тем единственным исключением, что в штате Вермонт наследник мужского пола получает двойную часть (Kent’s Commentaries, т. 4, стр. 370).
В том же сочинении, т. 4, стр. 1–22, г. Кент излагает историю американского законодательства о субституциях. Оказывается, что до американской революции английские законы о субституциях представляли собой общее право в колониях. Собственно так называемые субституции (Estates tail) были отменены в Виргинии с 1776 года (эта отмена была произведена по предложению Джефферсона (см. Jefferson s Memoirs), в штате Нью-Йорк в 1786 году. С тех пор такая же отмена последовала в Северной Каролине, Кентукки, Теннесси, Джорджии, Миссури. В Вермонте, Индиане, Иллинойсе, Южной Каролине и Луизиане субституции никогда не были в обычае. Те штаты, которые нашли нужным сохранить английские законы о субституциях, изменили их таким образом, что они потеряли главные признаки аристократического характера. «Наши общие основания управления, – говорит г. Кент, – благоприятствуют свободному обращению собственности».
Что поражает французского читателя, изучающего американское законодательство о наследовании, это то, что у нас законы по данному предмету еще гораздо более демократичны, чем у них.
Американские законы делят поровну отцовское имущество, но лишь в том случае, когда не известна воля наследователя, «так как каждый человек, по словам закона штата Нью-Йорк (Revised Statutes, т. 3. Приложение, стр. 51), имеет полную свободу, власть и право распоряжаться своим имуществом посредством завещания, передавать и распределять его в пользу кого бы то ни было, лишь бы он не завещал его какому-нибудь политическому союзу или организованному обществу».
Французский закон ставит завещателю требование равного или почти равного раздела.
Большая часть американских республик допускают еще субституции и только ограничивают их действие.
Французский закон ни в каком случае не позволяет субституций.
Значит, если общественный строй американцев еще демократичнее нашего, то законы у нас более демократичны, чем у них. Объяснить это легче, чем кажется: во Франции демократия занята еще ломкой старого, в Америке она уже спокойно господствует на его развалинах.
Все штаты устанавливают пользование избирательными правами начиная с 21 года. Во всех штатах требуется, чтобы избиратель в течение известного времени жил в том округе, где он вотирует. Время это изменяется от трех месяцев до двух лет.
Относительно ценза: в штате Массачусетс, чтобы быть избирателем, нужно иметь 3 фунта стерлингов дохода или 60 фунтов стерлингов капитала.
В Род-Айленде надо иметь недвижимую собственность в 133 доллара (704 франка).
В Коннектикуте нужно иметь собственность, приносящую 17 долларов (около 90 франков) дохода. Год службы в милиции также дает избирательное право.
В Нью-Джерси избиратель должен иметь состояние в 50 фунтов стерлингов.
В Южной Каролине и Мэриленде избиратель должен владеть 50 акрами земли.
В Теннесси он должен иметь какую-нибудь собственность.
В штатах Миссисипи, Огайо, Джорджия, Виргиния, Пенсильвания, Делавар, Нью-Йорк чтобы быть избирателем, надо платить прямые налоги: в большей части этих штатов служба в ополчении равносильна уплате налога.
В Мэне и Нью-Гемпшире достаточно не быть включенным в список неимущих.
В штатах Миссури, Алабама, Иллинойс, Луизиана, Индиана, Кентукки, Вермонт от избирателя не требуется выполнения никаких имущественных условий.
Кажется, только одна Северная Каролина предъявляет избирателям сената другие условия, чем избирателям палаты представителей. Первые должны иметь земельную собственность в 50 акров. Для выбора представителей нужно только платить прямые налоги.
В Соединенных Штатах существует запретительная система. Небольшое число таможенной стражи и значительное протяжение берегов делают контрабанду очень легкой, однако здесь ее гораздо меньше, чем в других местах, потому что каждый старается ее пресекать.
Поскольку в Соединенных Штатах нет охранительной полиции, то пожары случаются там чаще, чем в Европе, но обычно их тушат быстрее, потому что население сразу является на место опасности.
Несправедливо было бы сказать, что централизация произведена французской революцией, революция усовершенствовала, но не создала ее. Склонность к централизации и непобедимое стремление все регламентировать восходят во Франции к эпохе, когда в правительственной среде появились законоведы, что приводит нас ко временам Филиппа Красивого. С тех пор обе эти ситуации постоянно возрастали. Вот что Мальзерб говорил от имени палаты денежных сборов королю Людовику XVI в 1775 году[333]: «За каждым сословием, за каждой общиной граждан сохранялось право распоряжаться своими собственными делами, – право, о котором мы не говорим, чтобы оно составляло часть первоначальной конституции государства, потому что оно восходит гораздо выше: это право естественное, право разума. Однако, государь, оно было отнято у ваших подданных, и мы не боимся сказать, что в этом отношении администрация впала в излишества, которые можно назвать ребяческими.
С той поры как могущественные министры приняли себе за политическое правило не допускать созыва национального собрания, идя последовательно, дошли до того, что стали объявлять недействительными рассуждения жителей какой-нибудь деревни, если они не были разрешены интендантом, так что если этой общине нужно произвести какой-нибудь расход, то она должна получить разрешение от уполномоченного интенданта, следовательно, действовать по принятому им плану, употреблять рабочих, которым он покровительствует, платить им произвольно назначаемую им цену; а если община должна вести тяжбу, то и на это ей опять нужно получить разрешение интенданта. Приходится защищать свое дело перед этим первым судом, прежде чем переносить его на рассмотрение судебной власти. А если мнение интенданта противоположно мнению жителей, или если их противник имеет силу в интендантстве, то община теряет возможность защищать свои права. Вот, государь, какими способами старались задушить во Франции всякий муниципальный дух и, если возможно, уничтожить даже чувство гражданина; можно сказать, что вся нация взята была в опеку и к ней приставлены опекуны».
Что лучше этого можно бы было сказать и теперь, когда французская революция сделала свои так называемые завоевания в деле централизации?
В 1789 году Джефферсон писал из Парижа одному из своих друзей: «Нет другой страны, в которой бы мания слишком много управлять пустила более глубокие корни, чем во Франции, и где бы она была более вредна». Письма к Мэдиссону, от 23 августа 1789 года.
Во Франции центральная власть в течение уже нескольких столетий постоянно делала все, что могла, для того, чтобы расширить пределы административной централизации; в этом направлении она не знала иных границ, кроме своей силы.
Центральная власть, возникшая из французской революции, пошла в этом деле дальше всех своих предшественников, потому что она была сильнее и искуснее всех их; Людовик XIV предоставлял подробности общинной жизни произволу интенданта; Наполеон подчинил их произволу министра. Принцип остался тот же, но он был распространен на более или менее отдаленные следствия.
Эта неизменность французской конституции есть необходимое следствие наших законов.
Начиная с самого важного закона, определяющего порядок престолонаследия, что может быть более неизменно в своем основании, как политический порядок, построенный на естественном порядке наследования от отца к сыну? В 1814 году Людовик XVIII заставил признать неотменяемость закона о политическом наследовании в пользу своей семьи; лица, узаконившие последствия революции 1830 года, следовали его примеру, только они уже установили неотменимость закона в пользу другой семьи. В этом они подражали канцлеру Мону, который, учреждая новый парламент на развалинах старого, позаботился объявить в том же указе, что его новые члены будут так же несменяемы, как и их предшественники.
Законы 1830 года точно так же, как и законы 1814 года, не указывают никакого способа для изменения конституции. Между тем очевидно, что обыкновенный порядок законодательства недостаточен для этого.
От кого король получает свою власть? От конституции. От кого получают ее пэры? От конституции. От кого депутаты? От конституции же. Каким же образом король, пэры и депутаты, соединившись вместе, могут изменить что-нибудь в законе, в силу которого они только и составляют правительство? Помимо конституции они ничто: на какую же почву они могут стать для изменения конституции? Одно из двух: или их усилия, направленные против Хартии, бессильны и она продолжает существовать вопреки им; тогда и они продолжают управлять во имя ее, или они достигают изменения Хартии, и тогда закон, в силу которого они существовали, не существует более, а следовательно, и они сами превращаются в ничто. Уничтожив Хартию, они уничтожают самих себя.
Это еще гораздо яснее видно в законах 1830 года, чем в законах 1814-го. В 1814 году королевская власть становилась некоторым образом вне и выше конституции. Но в 1830 году она, по собственному признанию, создана конституцией и без нее ничего не значит.
Таким образом, одна часть нашей конституции неизменна, потому что ее связали с судьбой одной семьи, а вся конституция тоже неизменна, потому что нет легальных способов для ее изменения.
Все это неприменимо к Англии. Поскольку в ней нет писанной конституции, то как можно сказать, что ее конституцию изменяют?
Самые уважаемые авторы, писавшие об английской конституции, единогласно утверждают это всемогущество парламента.
Делольм говорит: «It is a fundamental principle with the English lawyers, that parliament can do every thing, except making a woman a man or a man а woman», гл. X, стр. 76; (Основное положение английских законов то, что в парламентах все можно сделать, кроме того, чтобы из женщины сделать мужчину, и наоборот).
Блекстон высказывается еще более категорично, если не более энергично, чем Делольм, в следующих выражениях:
«По мнению сэра Эдуарда Кука (4 Hist. 36), власть и ведение парламента так обширны и абсолютны, как относительно лиц, так и относительно дел, что для него не может быть установлено никаких границ… Об этом учреждении,– добавляет он,– можно справедливо сказать: Si antiquitatem spectes, est vetustissima, si dignitatem, est honoratissima, si jurisdictionem, est capacissima (Если смотреть на него со стороны его древности, то оно есть древнейшее, если со стороны достоинства, то самое достойное уважения, если со стороны обширности прав, то самое правоспособное). Его верховная и бесконтрольная власть может создавать, утверждать, распространять, ограничивать, уничтожать, отменять, возобновлять и толковать законы, касающиеся предметов всякого наименования: церковные, светские, гражданские, военные, морские, уголовные. Конституцией этих королевств парламенту вручена та деспотическая и абсолютная власть, которая должна где-нибудь находиться во всяком правительстве. Все неудовольствия и меры к их улучшению, все решения, которые должны быть приняты вне обычного действия законов,– все подлежит ведению этого чрезвычайного трибунала. Он может устанавливать или изменять порядок престолонаследия, как это им было сделано в царствование Генриха VIIII и Вильгельма III; он может изменить установленную национальную религию, как это при различных обстоятельствах делалось им в царствование Генриха VIII и его детей. Он может переделывать и создавать вновь конституцию королевства и организацию самих парламентов, как он сделал актом соединения Англии с Шотландией и разными уставами о трехгодичных и семигодичных выборах. В общем, он может делать все, что невозможно по природе вещей. Поэтому власть его не усомнились назвать, выразившись, может быть, слишком смело, всемогуществом парламента».
Нет предмета, относительно которого американские конституции были бы так согласны между собой, как относительно суда по политическим делам.
Все конституции, занимающиеся этим предметом, дают палате представителей право обвинения, за исключением только конституции Северной Каролины, которая дает это право большому составу присяжных (статья 23).
Почти все конституции дают сенату или заменяющему его собранию исключительное право суда.
Единственные наказания, к которым могут приговаривать политические суды, суть: отрешение от должности или лишение права занимать общественные должности и на будущее время. Только конституция Виргинии допускает присуждение ими ко всякого рода наказаниям.
Преступления, которые могут подлежать политическому суду, суть по конституции Союза (отдел 4 статьи 1-й) и по конституции штатов Индиана (ст. 3, стр. 23 и 24), Нью-Йорк (ст. 5) и Делавар (ст. 5) государственная измена, подкуп и другие серьезные преступления и проступки.
По конституции штатов Массачусетс (гл. I, отд.2), Северная Каролина (ст. 23) и Виргиния (стр. 252) – дурное поведение и плохое управление.
По конституции Нью-Гемпшира (стр. 105) – подкуп, преступные интриги и плохое управление.
В Вермонте (гл. II, ст. 24) – плохое управление.
В Южной Каролине (ст. 5), Кентукки (ст. 5), Теннесси (с г. 4), Огайо (ст. I, § § 23, 24), Луизиане (ст. 5), Миссисипи (ст. 5). Алабаме (ст. 6) и Пенсильвании (ст. 4) – проступки, совершенные при исполнении служебных обязанностей.
В штатах Иллинойс, Джорджия, Мэн и Коннектикут не указаны в частности преступления, подлежащие политическому суду.
Правда, что европейские державы могут вести с Союзом большие морские войны, но всегда бывает легче и не столь опасно вести оборонительную войну на море, чем на суше. Морская война требует только проявления одного рода силы. Торговый народ, который согласен будет давать своему правительству необходимые деньги, всегда может быть уверен, что у него будет флот. А сделать для народа незаметными пожертвования деньгами гораздо легче, чем скрыть от него жертвы людьми и личными усилиями. Кроме того, поражения на море редко бывают гибельны для существования или для независимости испытавшего их народа.
Что касается сухопутных войн, то очевидно, что европейские народы не могут вести таких, которые были бы опасны для Американского Союза.
Очень трудно перевезти в Америку и содержать там более 25000 солдат, а это число соответствует приблизительно нации в 2000000 жителей. Ведя таким способом борьбу с Союзом, величайшая европейская нация окажется в положении народа, состоящего из 2000000 человек, воюющего с народом в 12000000 человек. К этому надо добавить, что Америка имеет все свои средства под руками, тогда как европейцы будут за 1500 миль от своих, и что одна обширность территории Соединенных Штатов представляет уже непреодолимую преграду для завоевания.
Первый американский журнал появился в апреле 1704 года. Он издавался в Бостоне. См. Сборник исторического общества штата Массачусетс, т. VI, стр. 66.
Не следует думать, что периодическая печать в Америке была всегда совершенно свободна, в ней были попытки устроить нечто вроде предварительной цензуры и залогов.
Вот что мы находим в законодательных актах штата Массачусетс от 14 января 1722 года.
Комитет, назначенный общим собранием (законодательное собрание этой провинции) для рассмотрения дела о газете New England courant, «находит, что направление газеты клонится к осмеянию религии и возбуждению к ней презрения; что о священных писателях в ней говорится в светском и непочтительном тоне; что поведение служителей Евангелия злонамеренно толкуется ею в дурную сторону; что эта газета оскорбляет правительство Его Величества и нарушает тишину и спокойствие этой провинции; ввиду всего этого комитет предлагает Джеймсу Франклину, типографщику и издателю, запретить на будущее время печатать и издавать газету или какое-либо другое сочинение, не представив его предварительно на обсуждение секретаря провинции, а мировым судьям Суффолкского округа поручить потребовать от господина Франклина залог, который бы служил обеспечением его хорошего поведения в текущем году».
Предложение комитета было принято и стало законом, но не имело никаких последствий. Газета обошла запрет, заменив в конце листа имя Джеймс Франклин именем Вениамин Франклин, а общественное мнение осудило и заставило забыть эту меру.
Чтобы быть избирателями от графства (которые были представителями земельной собственности) раньше билля о реформе, проведенного в 1832 году, нужно было владеть на праве полной собственности или пожизненной аренды земельным имуществом, приносящим 40 шиллингов чистого дохода. Закон этот был издан при Генрихе VI около 1450 года. Вычислено, что 40 шиллингов в то время могли иметь ценность равную теперешним 30 фунтам стерлингов. Однако это основание, принятое в XV веке, существовало до 1832 года, из чего видно, насколько английская конституция с течением времени становилась более демократична, даже тогда, когда она казалась неизменной (см. Delolme, кн. I, гл. IV; см. также Blackstone, кн. I, гл. IV).
Английские присяжные избираются шерифом графства (Делольм, т. I, гл. XII). Шериф – обычно значительное лицо в графстве, он исполняет судебные и административные обязанности, он представитель короля и назначается им ежегодно (Блекстон, кн. I, гл. IX). Занимаемое им положение ставит его выше подозрения о возможности подкупа его со стороны партии; сверх того, если возникает сомнение относительно его беспристрастия, то можно предъявить отвод против всего состава назначенных им присяжных и тогда другому чиновнику поручается выбор новых присяжных (см. Блекстон, кн. III, гл. XXIII).
Чтобы иметь право быть присяжным, нужно владеть земельным имуществом, приносящим не менее 10 шиллингов дохода (Блекстон, кн. III, гл. ХХIII). Надо заметить, что ценз этот установлен в царствование Вильгельма и Марии, то есть около 1700 года, когда цена денег была гораздо выше, чем теперь. Оказывается, что англичане в основание своей системы присяжных положили не способности, а земельное владение, как и во всех других политических учреждениях.
В число присяжных допустили наконец и фермеров, но от них требовалось, чтобы срок их аренды был очень долгий и чтобы они, сверх ренты, получали чистого дохода 20 шиллингов (Блекстон, ibidem).
Союзная конституция таким же образом ввела институт присяжных в союзные суды, как отдельные штаты ввели его в свои суды, при этом она не установила для себя особых правил относительно выбора присяжных. Союзные суды берут присяжных из обыкновенного списка, составляемого каждым штатом для своего пользования. Поэтому, чтобы ознакомиться с принципами составления в Америке списков присяжных, надо рассмотреть законы штатов. (См. Story’s commentaries on the constitution, кн. III, гл. ХХХVIII, стр. 654–659; Sergeant’s constitutional law, стр. 165. См. также союзные законы 1789, 1800 и 1802 годов.)
Чтобы лучше выяснить принципы американцев в отношении состава присяжных, я выбрал законы штатов, удаленных друг от друга. Вот какие общие положения можно вывести из этого рассмотрения.
В Америке все граждане, состоящие избирателями, имеют право быть присяжными. Только один большой штат Нью-Йорк установил незначительное различие между условиями пользования этими двумя правами, но в направлении противоположном нашим законам, то есть так, что в штате Нью-Йорк меньше присяжных, чем избирателей. Вообще можно сказать, что в Соединенных Штатах право быть в составе присяжных, так же как и право избирать представителей, распространяется на всех граждан, но пользование этим правом не предоставлено каждому.
Ежегодно присутствие, состоящее из муниципальных или окружных чиновников, называемых select-men (выборные) в Новой Англии, supervisors (надзиратели) в Нью-Йорке, trustees (попечители) в Огайо, приходскими шерифами в Луизиане, выбирают для каждого округа известное число граждан, имеющих право быть присяжными и которых они признают к этому способными. Поскольку эти чиновники сами выборные, то они не возбуждают недоверия; власть их весьма обширна и произвольна, как вообще власть республиканских должностных лиц и они, как говорят, часто пользуются ею, особенно в Новой Англии, для устранения присяжных недостойных или неспособных.
Имена избранных таким способом присяжных передаются в суд округа, и изо всего их числа назначается по жребию состав присяжных для решения каждого дела.
Впрочем, американцы старались всеми возможными способами приблизить институт присяжных к народу и сделать исполнение этой обязанности как можно менее тягостным. Поскольку присяжные очень многочисленны, то очередь каждого наступает только через три года. Заседания суда происходят в главном городе государства, которое приблизительно соответствует нашему округу (arrondissement). Таким образом, суд приходит близко к присяжным, а не вызывает их к себе, как во Франции; наконец, присяжные получают вознаграждение или от государства, или от сторон. Обыкновенно они получают доллар (5 франков 42 сантима) за сутки, независимо от путевых расходов. В Америке на обязанность присяжного смотрят еще как на повинность; но она легкая, и ее переносят без труда.
См. Breward’s Digest of the public statute law of South Carolina. 2-й т., стр. 338; id. т. I, стр. 454 и 456; id. т. II, стр. 218.
См. The general laws of Massachusetts revised and published by authority of the legislature, т. II, стр. 331, 187.
См. The revised statutes of the State of New-York, т. II, стр. 720, 441, 717, 643.
См. The statute law of the State of Tennessee, т. I, стр. 209.
См. Acts of the State of Ohio, стр. 95 и 210.
См. Disgeste général des actes de la législature de la Louisiane, т. II, cтp. 55.
Рассматривая устройство у англичан института присяжных по гражданским делам, легко заметить, что присяжные никогда не уходят из-под влияния судьи.
Правда, что решение присяжных как в гражданских, так и в уголовных делах заключает вообще в одном выражении факт и право. Например, человек просит присудить ему дом, потому что он его купил: это факт. Противник его возражает, ссылаясь на неправоспособность продавца: это вопрос права. Присяжные говорят просто: отдать дом тому человеку, решая таким образом и вопрос факта, и вопрос права. Введя суд присяжных по гражданским делам, англичане не сохранили за мнением присяжных характера непогрешимости, признаваемой за ним в уголовных делах, когда приговор их благоприятен для подсудимого.
Если судья признает, что решением ошибочно применен закон, то он может не принять его и вернуть присяжных к новому обсуждению. Если судья пропускает решение без замечания, то дело еще не совсем кончено,– существует несколько путей для апелляции на решение. Главнейший состоит в просьбе об отмене вердикта и о созыве нового состава присяжных. Правда, такая просьба редко удовлетворяется, и никогда более двух раз; однако я своими глазами видел подобный случай. (См. Блекстон, кн. III, гл. XXIV; id. кн. III, гл. XXV.)
Бывали, однако, аристократии, которые деятельно вели торговлю и успешно занимались промышленным трудом. Мировая история представляет этому несколько блестящих примеров. Но вообще следует заметить, что аристократия не благоприятствует развитию промышленности и торговли. Только денежные аристократии составляют исключения из этого правила.
Последние не имеют никаких желаний, для удовлетворения которых не требовалось бы богатство. Жажда богатства делается, так сказать, главным путем для человеческих страстей. Все другие пути примыкают к нему или пересекают его.
Стремление к деньгам и жажда почета и власти так сливаются тогда в душе одного и того же человека, что становится трудно различать, потому ли люди корыстолюбивы, что честолюбивы, или наоборот. Это происходит в Англии, где желают быть богатыми для того, чтобы достичь почестей, а почестей желают как проявления богатства. В таком случае дух человеческий оказывается затронутым со всех концов и направляется к торговле и промышленности, поскольку это самый короткий путь, ведущий к богатству.
Мне это, впрочем, кажется фактом исключительным и преходящим. Когда одно богатство становится признаком аристократии, то очень трудно, чтобы одни богатые оставались у власти и удаляли от нее всех остальных.
Наследственная аристократия и чистая демократия находятся на двух противоположных концах политического и общественного строя наций; посредине – денежная аристократия; последняя приближается к наследственной аристократии в том отношении, что она дает большие, исключительные права малому числу граждан, но она близка к демократии тем, что права эти могут поочередно приобретаться всеми; часто она образует как бы естественный переход между той и другой, и невозможно сказать, представляет ли она собой конец аристократических учреждений или уже начинает новую эру демократии.
В дневнике моего путешествия я нахожу следующий отрывок, дополняющий картину тех испытаний, которым подвергаются американские женщины, соглашающиеся сопровождать своих мужей в пустыню. Изображение это заслуживает внимания читателя исключительно в силу своей достоверности.
Время от времени мы встречаем вновь разработанные места. Все эти поместья похожи одно на другое. Я опишу то, в котором мы остановились вчера; оно будет для меня служить образцом.
Колокольчик, заботливо привешиваемый пионерами на шею своему скоту для того, чтобы отыскивать его в лесу, издалека известил нас о приближении расчистки; скоро мы услышали стук топора, которым рубят деревья в лесу. По мере нашего приближения следы указывали нам на присутствие цивилизованного человека. Срубленные ветви покрывают дорогу, наполовину обугленные или изуродованные топором стволы деревьев стоят еще на нашей дороге. Мы продолжаем наш путь и попадаем в лес, все деревья которого как будто поражены были внезапной смертью; среди лета они имеют зимний вид. Вглядевшись в них, мы видим, что в их коре сделан глубокий, круговой надрез, который, остановив движение сока, скоро заставил их погибнуть; мы узнаем, что с этого именно и начинает обычно пионер. Не имея возможности в течение первого года срубить все деревья, растущие на его новом владении, он сеет маис под их ветвями и, умерщвляя их, препятствует им затенять его посев. За этим полем, представляющим неоконченный очерк, первый шаг цивилизации в пустыне, мы вдруг видим хижину хозяина; она помещена в средине участка земли, обработанного более тщательно, чем все остальное, но на котором человек все еще ведет неравную борьбу с лесом. Там деревья срублены, но не выкорчеваны, и стволы их покрывают и загромождают тот участок земли, который ранее они отняли. Вокруг этих сухих остатков растут вперемешку пшеница, дубы, всякие растения и травы, возрастающие вместе на неподатливой и полудикой почве. Посреди этой сильной и разнообразной растительности возвышается дом пионера, или, как его называют здесь, log-house. Подобно окружающему его полю, это деревянное жилище указывает на недавнюю и спешную работу; длина его, на наш взгляд, не превышает тридцати футов, а высота – пятнадцати; его стены, как и крыша, сделаны из неотесанных бревен, между которыми положены мох и земля, для того, чтобы холод и дождь не проникали внутрь.
Наступала ночь, и мы решили попросить ночлег у хозяина log-house.
Услышав наши шаги, дети, валявшиеся посреди лесных обломков, быстро вскочили и убежали к дому, как бы испугавшись человеческого вида, тогда как две больших полудиких собаки со стоячими ушами и длинной мордой выходят из своей конуры и ворча прикрывают отступление своих господ. Сам пионер появляется на пороге жилища, он бросает на нас быстрый, внимательный взгляд, велит собакам отправляться домой; он не подает вида, что наше появление возбуждает в нем любопытство или беспокойство.
Мы входим в log-house: внутренность его не напоминает хижин европейских крестьян, в нем находится больше лишнего и меньше необходимого.
В нем всего одно окно, завешенное кисейной занавеской; на очаге из сбитой глины горит большой огонь, освещающий всю внутренность; над этим очагом видна превосходная винтовка, шкура лани, орлиные перья; направо от очага висит карта Соединенных Штатов, которая поднимается и колеблется от ветра, проникающего в щели стены. Возле нее на полке, состоящей из плохо обтесанной доски, поставлены несколько томов книг; между ними я замечаю Библию, шесть первых песен Мильтона и две драмы Шекспира; вдоль стен вместо шкафов поставлены сундуки; посредине находится стол грубой работы, ножки которого, сделанные из свежего, не очищенного от коры дерева, точно сами собой выросли из земли, на которой он стоит. На этом столе я вижу чайник английского фарфора, серебряные ложки, несколько чашек с зазубренными краями и газеты.
Хозяин жилища отличается угловатыми чертами и тонкими, удлиненными конечностями, свойственными жителям Новой Англии. Вероятно, этот человек не родился в той глуши, где мы его нашли: его физическое строение указывает на то, что его первые годы протекли в среде интеллигентного общества и что он принадлежит к той беспокойной, рассудочной и склонной к приключениям расе, которая делает то, что может быть объяснено только мрачностью страсти, и которая временно подчиняется условиям дикой жизни для того, чтобы лучше победить и окультурить пустыню.
Видя, что мы входим в его жилище, пионер идет к нам навстречу и по обычаю подает нам руку, но лицо его остается неподвижным; он первый начинает разговор, спрашивая нас о том, что происходит в мире, и, удовлетворив свое любопытство, умолкает, – его как будто утомляют гости и шум. В свою очередь, мы спрашиваем его, и он сообщает нам все сведения, какие нам нужны; затем он, не суетясь, но заботливо принимает меры для доставления нам всего необходимого. Но отчего, видя с его стороны эти радушные заботы, мы чувствуем, что, против нашего желания, благодарность застывает в нас? Оттого, что он сам, исполняя долг гостеприимства, словно подчиняется неприятной необходимости; он видит в нем не удовольствие, а обязанность, налагаемую на него его положением.
У другого конца очага сидит женщина, убаюкивающая на коленях маленького ребенка, не переставая качать его, она кивает нам. Подобно самому пионеру, его жена находится в цветущем возрасте; по своему виду она кажется выше своего положения, а одежда ее показывает еще не вполне угасший вкус к нарядам, но ее нежные черты как будто уменьшились и выражают утомление, взгляд кроток и серьезен. На лице видна религиозная покорность судьбе, полное умиротворение страстей и какая-то естественная и спокойная твердость, которая встречает все бедствия жизни без страха и дерзости.
Ее дети теснятся вокруг нее, они полны здоровья, шаловливы и энергичны, это настоящие дети пустыни. Их мать время от времени обращает на них взгляд, полный меланхолии и радости. Глядя на их энергию и ее слабость, можно подумать, что она истощила свои силы, дав им жизнь, и не жалеет о том, чего они ей стоили.
В занимаемом эмигрантами доме нет ни внутренних перегородок, ни чердака. В единственной комнате вся семья по вечерам собирается вместе. Жилище это образует как бы маленький мирок, это – ковчег цивилизации, затерянный среди океана зелени. Сто шагов далее вечный лес простирает вокруг него свою тень и снова начинается пустынная глушь.
Не от равенства состояний люди делаются безнравственными и безрелигиозными. Но когда они, будучи равными, в то же время не имеют ни нравственности, ни религии, то их безнравственность и безрелигиозность легко выказываются внешним образом, потому что эти люди имеют мало влияния друг на друга, и нет такого класса, который взял бы на себя наблюдение за благочинием в обществе. Равенство состояний никогда не создает порчи нравов, но иногда оно дает ей возможность выказываться.
Если оставить в стороне всех тех, кто не думает или не смеет высказать то, что он думает, то и тогда мы заметим, что большинство американцев довольны управляющими ими политическими учреждениями, а я полагаю, что они и в самом деле довольны. Я смотрю на это расположение общественного мнения как на признак, а не как на доказательство безусловно высокого достоинства американских законов. Национальная гордость, удовлетворение, даваемое законодательством господствующим страстям, случайные события, незаметные недостатки и больше всего этого интерес большинства, закрывающий рот несогласным, – все это может в течение долгого времени вводить в заблуждение целый народ так же, как и одного человека.
Посмотрите на Англию: в течение всего XVIII века льстила ли себе больше когда-либо какая-нибудь нация, был ли более совершенно доволен собой какой-нибудь народ? Все в конституции было тогда хорошо, безукоризненно, даже самые явные недостатки. В настоящее время множество англичан, кажется, только и заняты доказательством того, что эта самая конституция во многих местах полна несовершенств. Кто же был прав, английский народ прошлого столетия или теперешний английский народ?
То же самое произошло во Франции. Несомненно, что при Людовике XIV масса народа страстно любила ту форму правления, которой управлялось тогда общество. Ошибаются те, кто думает, что характер французов в то время изменился. В этом веке во Франции могли быть проявления рабства в известных случаях, но в ней не было рабского духа. Писатели того времени испытывали энтузиазм, возвеличивая королевскую власть превыше всех других, и не было такого безвестного крестьянина, который в своей хижине не гордился бы славой своего верховного вождя и не умер бы с радостью восклицая: «Да здравствует король!» Эти же самые формы стали потом для нас ненавистны. Кто же обманывался – французы времен Людовика XIV или французы нашего времени?
Таким образом нельзя составить только на расположении народа суждение о его законах, поскольку, переходя из одного века в другой, народные взгляды меняются; судить о них можно лишь на основании более высоких мотивов и общего опыта.
Любовь к своим законам, выказываемая народом, свидетельствует о том, что не следует спешить их изменять.
В главе, к которой относится это примечание, я указал на одну опасность; здесь я хочу указать на другую, реже встречающуюся, но которая, если бы она когда-нибудь появилась, была бы гораздо серьезнее.
Если бы любовь к материальным наслаждениям и склонность к благосостоянию, внушаемые людям равенством, проникнув в дух демократического народа, наполнили бы его, то милитаризм стал бы так антипатичен национальным нравам, что даже войско, может быть, начало бы любить мир вопреки своим частным интересам, заставляющим его желать войны. Живя посреди такой общей изнеженности, солдаты пришли бы к мысли, что все же лучше получать повышения постепенно, но спокойно и без усилий во время мира, чем быстро повышаться ценой трудов и бедствий лагерной жизни. Проникнутая таким духом армия бралась бы за оружие без горячности и действовала бы им без энергии; она скорее давала бы себя вести на неприятеля, чем сама бы шла на него.
Не надо думать, что такое мирное настроение армии удаляло бы ее от революции, потому что революции, особенно военные, очень быстрые, представляют часто большие опасности, но не требуют долгой работы; они легче дают удовлетворение честолюбию, чем война; при них приходится рисковать только жизнью, которой люди демократии дорожат меньше, чем своими удобствами.
Для свободы и спокойствия народа нет ничего опаснее армии, которая боится войны, потому что, не рассчитывая уже на величие и влияние, приобретаемое на полях битв, она ищет их в других местах. Поэтому могло бы случиться, что люди, составляющие демократическую армию, потеряли бы интересы граждан, не приобретя доблестей солдата, и что армия перестала бы быть воинственной, не переставая быть буйной.
Я повторяю здесь то, что мной уже было сказано выше. Средство против таких опасностей заключается не в армии, а в стране. Демократический народ, сохраняющий мужественные нравы, найдет всегда, когда нужно, в солдатах воинственные качества.
Величие идеи единства люди видят в средствах, а Бог – в ее цели; от этого происходит, что идея величия приводит нас к тысяче мелочных поступков. Заставить всех людей идти вместе к одной цели – это идея человеческая. Внести бесконечное разнообразие в действия, но комбинировать их так, чтобы все они тысячью различными путями вели к осуществлению одной великой мысли – это идея божественная.
Человеческая идея единства почти всегда бесплодна, божественная идея бесконечно плодовита. Люди мечтают доказать свое величие, упрощая средства. У Бога цель проста, а средства его бесконечно разнообразны.
Демократический народ не только по своим вкусам склонен к централизации власти. К этому направляют его страсти его руководителей.
Можно предвидеть, что почти все честолюбивые и способные граждане, какие есть в демократической стране, будут стремиться к увеличению прав общественной власти, потому что рассчитывают со временем управлять ею. Было бы потерей времени доказывать этим людям, что чрезмерная централизация может вредить государству, поскольку они централизуют власть для самих себя.
Между демократическими общественными деятелями только очень бескорыстные или малоспособные люди желают децентрализации власти. Первые редки, а вторые бессильны.
Я часто спрашивал себя, что бы произошло, если бы среди слабости демократических нравов и вследствие беспокойного духа армии когда-нибудь могло установиться в одной из современных наций военное правительство.
Я думаю, что оно не отличалось бы от изображения, сделанного мной в той главе, к которой относится эта заметка, и что в нем не были бы воспроизведены черты, свойственные военной олигархии.
Я убежден, что в этом случае произошло бы слияние между образом действий гражданского чиновника и солдата. Администрация получила бы долю военного духа, а военное сословие приобрело бы обычаи, свойственные гражданскому управлению. Результатом этого было бы начальствование правильное, ясное, точное и безусловное; народ получил бы вид армии, а общество содержалось бы в таком порядке, как военная казарма.
Не надо думать, что наибольшая опасность нашего времени состоит в распущенности или тирании, в анархии или деспотизме. Нужно опасаться того и другого, причем то и другое может выйти из одного и того же источника, который есть общая апатия, происходящая от индивидуализма; именно эта апатия и делает то, что когда исполнительная власть собирается с силами, то она может притеснять, а когда через день какая-нибудь партия оказывается в состоянии выставить силу в тридцать человек, то эта партия тоже может действовать притеснительно. Поскольку ни та ни другая не могут основать ничего прочного, то именно то, что делает для них легким успех, не дает ему долго продолжаться; они возвышаются, потому что ничто им не противодействует, и падают, потому что ничто их не поддерживает.
Поэтому гораздо менее важно вести борьбу с деспотизмом или анархией, чем с апатией, которая почти одинаково может произвести то и другое.