Уставшие и взъерошенные, отдуваясь после крутого подъема, друзья наконец-то вскарабкались на плоскую вершину горы. Воздух здесь был чистым и пах чем-то необычным. Не камнями и не землей, а скорее старой библиотекой, свежей краской и… жареным миндалем? Странно.

Петя огляделся и впервые осознал, каким точным может быть выражение «отвисла челюсть». А еще он понял, что папа зря называет беспорядок на своем столе «творческим». Не видел он настоящего творческого беспорядка высшей пробы!

А вот Петя увидел.

Краски брызгали с палитр, обрывки стихов летали по воздуху, обертки от чего-то вкусного валялись рядом с глиняными черепками (видимо, неудачными творениями). Тут и там стояли причудливые скульптуры из камней и коряг, на скалах красовались фрески, на которых изображались то звездные карты, то портреты людей и животных. Особенного внимания заслуживала физиономия, улыбающаяся во всю пасть. Выпученные глаза вызывали нездоровые ассоциации, а доброжелательно распахнутые крылья – отчетливое бурчание в животе. В довершение всего существо было кривоногим, плешивым и косоглазым. Над мастерски выполненным портретом красовалась надпись: «Главный критик». Петя понимающе хмыкнул.

Витые колоны подпирали небесный свод, а в центре дымил костерок, над которым на треноге висела плошка с тем самым жареным миндалем. Миндаль слегка постреливал и издавал неописуемый запах.

Интересно, а кулинария входит в список умений древнегреческих муз? Мама, Варвара Николаевна, сказала бы, что да. И готовить надо только с вдохновением.

В общем, Петя и Волк попали в такое место, которое напоминало нечто среднее между первоклассной творческой мастерской под открытым небом и слегка хаотичным фестивалем искусств.

Здесь царила атмосфера невероятной кипящей радости творчества. Никакой музейной тишины – пространство искрило от вдохновения. Тут деятельно жили, творили, спорили и смеялись музы – такие прекрасные, что даже Волк немного смутился. В развевающихся туниках, с венками на головах и тонкими цепочками на запястьях.

На пришедших никто не обращал внимания.

Одна муза сидела, уткнувшись в длиннющий свиток, – его конец терялся где-то за большим валуном. Она что-то яростно выводила пером, потом вдруг вскакивала и начинала размахивать руками, чуть не сбив с ног проходившую мимо…

– Талия, – шепнул Волк. – Муза комедии.

Талия репетировала перед… зеркалом? Нет, перед большим ухмыляющимся камнем! Она корчила смешные рожицы, жонглировала тремя яблоками и что-то быстро говорила, периодически заливаясь звонким смехом. Рядом валялась маска с огромной улыбкой.

Напротив, в тени скалы, стояла еще одна муза. Она примеряла трагическую маску и вздыхала так глубоко, что, казалось, вот-вот закашляется.

– Нет! Снова не то! Не так! Еще раз.

Муза приняла горделивую позу и задекламировала нараспев:

Окончательно запутавшись в хитросплетениях гекзаметра, муза выдохлась и принялась ругаться прозой. О, как это было красиво! Это были исключительно цензурные слова, однако, собранные вместе, производили убийственное впечатление. Пете мучительно захотелось их записать – на всякий случай, вдруг понадобится.

Рядом, царственно не обращая никакого внимания на беснующуюся товарку, замерла муза в темном хитоне. Она стояла в торжественной позе, уставившись куда-то вдаль, и нервно теребила складки одеяния. Размышляла, наверное.

– Э-э-э… Здравствуйте? – пискнул Петя. Муза медленно повернула голову, посмотрела сквозь него, как через стекло, и снова замерла.

– Хотя бы попробовал…

– Я думаю, они нас просто… не видят, – предположил Волк. – Мы для них как фоновая музыка.

Как это ни грустно, но Волк был прав: друзья стояли посреди творческого беспорядка и чувствовали себя невидимками. Музы продолжали заниматься своими делами – пели, танцевали, задумчиво взирали вдаль, писали, рисовали и репетировали. Поиск конкретной Музы явно требовал не только смелости, но и невероятного терпения… или очень громкого будильника.

Ни того ни другого у Пети и Волка не было.

Вообще, немного обидно. Они так самоотверженно лезли на этот Парнас, а наткнулись на вопиющее безразличие его обитательниц.

– Надо что-то делать, – решил Петя. – Интересно, как те поэты в сандалиях выкручивались.

– Ау? – неуверенно предложил Волк.

– Не наш метод, – отрезал Петя. – Ты их тут всех знаешь?

– Не всех, – Волк потянул носом. – Ну ладно, разберемся. Если что – по запаху.

– А это вариант! – обрадовался Петя. Он решительно подошел к ближайшей музе и очень вежливо спросил:

– Извините, пожалуйста, вы разрешите вас обнюхать?

Муза, погруженная в вышивание, даже не шелохнулась.

– Молчание означает согласие, – решил Петя. Он очень старался не смотреть, что именно вышивает муза, но все-таки не удержался, глянул и изумленно присвистнул: на полотне, цветом напоминавшем топленое молоко, по узкой тропинке осторожно взбирались в гору не кто-нибудь, а они с Волком! У Пети мелькнуло нехорошее подозрение, что музы осведомлены об их присутствии и сейчас просто ломают комедию. Очередная проверка? Или нет? – Давай, Волк!

Волк подкрался к музе в темном хитоне и обнюхал ее наряд. Она даже бровью не повела. Так же было и с другими – они позволяли Волку себя обнюхать, но не отвлекались от более важных дел.

– Кажется, я нашел, кто там поможет! – сообщил Волк. – Вон та пахнет пыльными свитками и печалью о невыученных уроках. Хвост даю на отсечение, это Клио, муза истории.

– Если истории, то она должна все про всех знать, да?

Волк утвердительно кивнул.

– Может, спросим у нее?

– Попробуем.

Друзья осторожно подошли к музе с гигантским свитком. Петя откашлялся.

– Извините… – Клио посмотрела сквозь мальчика уже знакомым отсутствующим взглядом и снова углубилась в работу.

Волк не выдержал:

– Внимание, внимание! – рявкнул он. – Поэтическая срочность! Ищем Музу! По делам! Героическим!

Муза неохотно оторвалась от свитка, на котором только что вывела «…и грянул гром, как сто падающих горшков!»

– Мы ищем тут одну Музу, – воспользовался моментом Петя. – Она… работала с писателем… Вдохновляла на романы, фэнтези… ну, вы понимаете.

– Современный писатель? Хм. – Клио потрясла рукой. На запястье сверкнул тоненький браслет с таким же свитком (только поменьше), что она держала на коленях. – Талия – комедия, Мельпомена – трагедия. Так, кто у нас еще тут? Эвтерпа – лирика и музыка… Все на месте. Никто не отлучался… Вроде бы. А! Поняла, кто вам нужен!

Мимо в немыслимом пируэте проплывала муза в персиковом хитоне:

– Она говорила, что устала от вечных «вдохновлялок»!

– От чего? – в один голос удивились Петя и Волк, но муза уже кружила дальше.

– О да, бедняжка! – вступила в разговор еще одна муза. Она сидела на огромном валуне, поросшем мхом, и задумчиво наблюдала за полетом двух бабочек. – Все горевала, что от нее требуют невозможного и не воспринимают всерьез. Хочет… – Муза мечтательно закатила глаза, – «… уйти туда, где ее не ищут». Романтично, правда?

– Ничего романтичного! – отрезал Волк. – А вы не знаете, куда именно она ушла? В пещеру? В лес?

Муза в трагической маске подняла руки в жесте, который должен был изображать отчаяние:

– О, лес! – простонала она. – Темный, полный теней и отчаяния! Идеальное место для одиночества! Увы мне! – И тут же, как будто повернули выключатель, она произнесла совершенно нормальным тоном, без трагических подвываний: – Да что ж такое! Опять не получается! Фальшиво! Просто бездарно! Прошу прощения, что вы сказали?

– Не подскажете, куда она могла уй-ти? – повторил Волк очень вежливым тоном. Чуть ли не по слогам. – В лес? В пещеру?

Муза скривилась:

– В пещеру? Ха! Там только эхо и летучие мыши с плоскими шутками! Нет уж, нашей беглянке нужно что-то… возвышенное!

– Куда еще возвышеннее-то? – удивился Петя. Он имел в виду и гору, выше которой сложно себе что-то представить, и самое ощущение, которое здесь наполняло гостей. – Олимп? Эверест?

Воображение тут же услужливо подкинуло картину, как они с Волком по колено в снегу бредут на вершину Эвереста.

Клио, снова увлеченно царапающая что-то на свитке, снова ненадолго отвлеклась:

– Возвышенное? Гм. Исторически сложилось, что мы обитаем здесь, на Парнасе. Кстати, вам еще повезло, что вы явились сейчас, в XXI веке. Раньше нас было гораздо меньше. Только недавно появились новенькие: музы живописи, ваяния… Думаем, скоро появятся еще, вон, фотографии сейчас какие красивые делают – тоже без вдохновения не обойтись! Кинематограф опять же… Да, о чем это я говорила? Ах да! Есть еще одна вершина. Геликон. Там… другие источники. Другие тропы. Туда не каждый дойдет. Обычно нас ищут здесь.

– Именно! На Геликоне – родник Гиппокрены, выбитый копытом Пегаса! Вода там… – Муза, сидящая на камне, сделала паузу для пущего драматизма. На руке звякнул браслет с веночком из роз. – … Особенная. Для тех, кто ищет новые слова. Неожиданные сюжеты. Возможно… – Она снова задумалась и замолчала.

– Значит, по-вашему, она могла уйти на Геликон? – подвел итог Петя. – Потому что там ее… не ищут?

– Там тише. Спокойнее. И Пегас иногда заглядывает – может, подвезет? – Клио снова уткнулась в свиток. – Но спешите! Закат – лучшее время для поиска вдохновения… и беглянок. Отправляйтесь на поиски!

– А где находится Геликон? – поспешил Петя задать вопрос. Еще секунда, казалось ему, и музы вовсе забудут, что они с Волком до сих пор здесь.

– Туда! Ищите! – Клио неопределенно махнула рукой в сторону. – А потом расскажете!

Петя присмотрелся, и, действительно, среди облаков ему почудилось что-то похожее на еще одну гору.

– Ну вот, – расстроился Петя. – Опять вверх?

– А что делать? Пошли, Петя, Геликон ждет. – Волк был настроен решительно.

– Или они просто хотели от нас отделаться…

И как будто подтверждая нехорошие предчувствия мальчика, на Парнасе воцарился тот же «творческий» беспорядок. Ни одна из муз даже голову не повернула, чтобы посмотреть им вслед. Кажется, образ мальчика и маленького волка стерся из их божественной памяти быстрее, чем высыхает утренняя роса на камнях Парнаса. Музы эту страницу – нет, даже строчку – мгновенно забыли, будто ее и не было.