Перед принцессой Марией разложили сокровища, принесенные ей на обозрение. Здесь были роскошные ткани, бархат и парча, беличий мех и куница для отделки нарядов; здесь были ожерелья, венцы и пояса, сверкающие бесценными камнями.

Она взирала на них с каменным безразличием.

Леди Гилфорд подняла золотую цепь, украшенную рубинами.

— Но взгляните на это, сударыня. Примерьте. Разве не изысканно?

Мария отвернулась.

— Позвольте мне, сударыня. Вот! О, но это так вам к лицу, а вы всегда любили такие прекрасные украшения!

Мария сорвала безделушку с шеи и швырнула ее на кровать, где леди Гилфорд разложила другие сокровища.

— Не беспокойте меня, — сказала Мария.

— Но король просил доложить ему ваше мнение об этих дарах.

— Дарах! — воскликнула Мария. — Это не дары, ибо дары преподносят по доброй воле. Это взятки.

Леди Гилфорд задрожала, потому что в комнату вошел улыбающийся король, уверенный в том, какое удовольствие доставят драгоценности его сестре.

— Ха! — воскликнул он. — А вот и моя сестренка. Наряжается в драгоценности, а? И как они ей?

Мария повернула к нему лицо, и он был поражен ее бледностью. Ее синие глаза казались огромными. Неужели она похудела, и оттого так выглядела?

— Ей они не нравятся, — отрезала Мария.

Лицо Генриха омрачилось разочарованием, и леди Гилфорд в смятении затаила дыхание. Сейчас он разгневается, а она, как и все при дворе, боялась вспышек королевского гнева. Но поскольку это была его сестра, которую он так глубоко любил, его наполнила лишь печаль.

— А я с такой заботой выбирал то, что, как мне казалось, тебе понравится.

Она повернулась к нему и обвила его шею руками.

— Ты прекрасно знаешь, как доставить мне удовольствие. Тебе не нужно покупать дорогие украшения. Все, что тебе нужно сделать, — это отменить эту свадьбу.

— Сестра… сестренка Мария… ты не понимаешь, о чем просишь.

— Неужели? Это ведь мне предстоит этот брак, не так ли? Уверяю тебя, я понимаю больше, чем кто-либо.

Он погладил ее по волосам, и леди Гилфорд была поражена, потому что ей показалось, будто в его глазах блеснули слезы. Он простил сестре ее дерзость; он страдал вместе с ней. Должно быть, это правда, что Генрих никого — даже свою жену — не любил так, как свою прекрасную сестру.

— Мария, — мягко сказал он, — если мы расторгнем этот брак, это будет означать разрыв нашей дружбы с императором. Он наш союзник против французов. Если я напишу ему, что браку не бывать, потому что моей сестре он не по нутру, между нашими странами может даже начаться война.

— О, Генрих, Генрих, помоги мне.

Он прижал ее к себе.

— Ну что ты, малютка, если бы я мог, я бы помог, но даже тебе придется исполнить свое предназначение. Мы не можем выбирать, за кого выходить замуж. Мы женимся по государственным соображениям, и, увы, такова твоя участь. Не падай духом, малютка. Ты очаруешь своего мужа и весь его двор так же, как очаровываешь нас здесь. Не сомневаюсь, что через несколько месяцев, когда тебя будут любить и почитать там так же, как и здесь, ты будешь смеяться над той глупой девочкой, какой когда-то была. И ты будешь не так уж далеко. Ты будешь навещать нас, а мы — тебя. И, дорогая, когда ты приедешь к нашему двору, мы устроим такой маскарад, такой пир, какого я не устраивал ни для кого другого…

Она вырвалась из его объятий, ее глаза потемнели от страсти.

— Маскарады! Пиры! — вскричала она. — Это весь бальзам, который ты можешь предложить разбитому сердцу!

Затем она выбежала из покоев, оставив его стоять в растерянности — но, что удивительно, не в гневе, а лишь в печали оттого, что не видел способа ей помочь.

Но планам его было суждено столкнуться с новым препятствием. Чарльз Брэндон, теперь уже герцог Суффолк, был готов отправиться в Низкие земли, где ему предстояло занять пост посла Генриха. «И как только он покинет Англию, у меня на душе станет легче, — думал Генрих, — ибо она стала такой непокорной именно потому, что постоянно видит его при дворе».

Однако прежде чем новоиспеченный герцог успел отправиться в путь, прибыл гонец с письмом от Маргариты к Генриху.

Она была в крайнем замешательстве. До ее отца дошел слух, будто она собирается замуж за Чарльза Брэндона, и император был в страшном гневе. Посему она считала благоразумным, чтобы перед отъездом в Низкие земли Брэндон женился на Элизабет Грей, с которой, как ей известно, он обручен. Лишь так, по ее мнению, можно было умиротворить ее отца.

Генрих угрюмо смотрел перед собой. Маргарита явно сожалела об этом романтическом безумстве, и теперь, когда Брэндона не было рядом, она поняла, что брак с ним был бы нелепым. Она давала понять и ему, и Чарльзу, что этот маленький эпизод окончен.

Он послал за Чарльзом и показал ему письмо, но то, как его друг воспринял эту новость, обескуражило Генриха, ибо ему показалось, что этот малый вздохнул с облегчением.

— А как насчет женитьбы на Элизабет Грей? — спросил он.

— Ей всего девять лет, Ваша Светлость. Слишком юна для брака.

Генрих хмыкнул.

— В таком случае, — сказал он, — тебе придется немедленно отправиться в Низкие земли. — Он немного повеселел. — Быть может, когда Маргарита снова увидит тебя рядом, она будет готова бросить вызов императору.

Чарльз склонил голову. Он не хотел, чтобы король прочел его мысли.

— Так уезжай же, Чарльз, — сказал Генрих. — Отправляйся немедленно. Времени прощаться… ни с кем нет. Я жду, что к завтрашнему дню тебя уже не будет в Англии.

Так Чарльз уехал во Фландрию, и с каждым днем принцесса Мария становилась все печальнее.

Герцог де Лонгвиль, гость, а не пленник при английском дворе, нашел способ написать своему повелителю Людовику XII.

Он не жалел о своем пленении, писал он, ибо было весьма забавно и интересно наблюдать за молодым королем Англии при его дворе. В данный момент здесь царила великая суета приготовлений к свадьбе принцессы Марии с юным принцем Карлом. Принцесса не горела желанием; более того, из надежных источников он слышал, что она умоляет брата расторгнуть этот союз. Не то чтобы ее мольбы возымели большое действие, хотя Генрих был весьма обеспокоен настойчивыми просьбами сестры.

«Он любит эту девушку, — писал герцог, — как, по-моему, не любит никого другого, и это меня не удивляет. Если бы мой милостивый повелитель мог ее видеть, он бы все понял. Ибо она поистине прекраснейшее создание при дворе. Ее волосы, цвета золота, густы и ниспадают тяжелыми сияющими локонами до пояса; у нее здоровый румянец, как у ее брата, и большие синие глаза, хотя в данный момент и несколько печальные. Она хорошо сложена и грациозна, по натуре пылкая, хоть и удручена перспективой своего замужества, и кажется немного моложе своих восемнадцати лет. Восхитительная девушка».

Генриху нравилось выезжать на охоту с французским герцогом подле себя, ибо тот был изящным и остроумным спутником, и Генрих наслаждался его обществом; к тому же было так приятно сознавать, что он взял герцога в плен в бою.

Однажды, когда они возвращались в Гринвич после приятного, но утомительного дня, Лонгвиль сказал Генриху:

— Ваша Светлость, вы доверяете императору?

— Доверяю! — воскликнул Генрих. — Разумеется, доверяю. Мы вместе сражались во Фландрии, и он служил под моим командованием.

— Странный жест со стороны Его Императорского Высочества.

— О, он простой человек. Он сказал мне, что он стар, а я молод, и что это ошибка, когда молодость служит старости. Должно быть наоборот.

— И ему, клянусь, щедро заплатили за эти слова.

— Я платил ему, как платил бы любому генералу, служащему под моим началом.

— И завоевали для него два города, которые он хотел?

Генрих густо покраснел.

— Вы забываетесь, сударь. Вы — мой пленник.

— Я не забываю об этом, — ответил Лонгвиль, — хотя милостивое обращение, которое вы мне всегда оказывали, могло бы заставить меня это сделать.

— Я не забываю о вашем сане.

— В таком случае Ваша Светлость, возможно, выслушает мое мнение, ибо я был доверенным лицом короля Франции, моего повелителя, и мог бы быть вам полезен.

— Каким образом?

— Ваша Светлость уже убедились в вероломстве Фердинанда Арагонского.

— Это так.

— Удивит ли вас, если вы узнаете, что император и Фердинанд сейчас заключают договор с моим королем, в то же время заверяя вас в своей дружбе?

— Я вижу, — возразил Генрих, — что вы возомнили себя послом короля Франции. Я вынужден напомнить вам, что вы не занимаете такой должности. Вы — пленник короля Англии.

Лонгвиль склонил голову, но хитрая усмешка играла на его губах. Он знал, что посеял в душе Генриха сильное беспокойство.

Поскольку ему была предоставлена свобода передвижения по дворцу, Лонгвилю не составило труда перемолвиться несколькими словами с принцессой Марией, и однажды он явился в ее покои, чтобы попросить аудиенции.

Леди Гилфорд хотела было ему отказать, но Мария услышала, как француз разговаривает с ее наставницей, и лениво поинтересовалась, чего он хочет.

Он умолял позволить ему поговорить с ней, и Мария разрешила. Леди Гилфорд маячила на заднем плане, пока он говорил.

— Сударыня, — сказал Лонгвиль, — у меня есть новость, о которой, я думаю, вам следует знать. Как вы догадываетесь, я получаю письма из Франции и знаю, какие заговоры зреют. Принцу Карлу, который с вами обручен, сейчас предлагают в жены французскую принцессу, а его дед, Фердинанд, даже заявил, что если тот не возьмет ее и не откажется от вас, он оставит свои испанские владения младшему брату Карла, принцу Фердинанду.

Ее глаза расширились, и в них стало чуть меньше печали.

— Это правда? — задумчиво спросила она.

— Я подумал, что вы захотите знать, ибо вы слишком гордая дама, чтобы помышлять о браке там, где вас не желают.

— Милорд герцог, — ответила Мария, — благодарю вас и умоляю, держите меня в курсе, ибо вы правы, говоря, что я не желаю такого брака.

Он покинул ее, довольный; а когда он ушел, она подбежала к леди Гилфорд и принялась трясти ошеломленную женщину.

— Ты это слышала? — требовательно спросила она. — Карлу предлагают французскую принцессу, и его дед Фердинанд хочет, чтобы он от меня отказался. Это счастливый день.

— Вы не должны так волноваться.

— Не волноваться! Ты в своем уме? Конечно, я буду волноваться! Это лучшая новость, которую я слышала с тех пор, как меня обручили с этим идиотом. Я не выйду замуж за мальчика, который меня не хочет. — Она истерически смеялась. Затем остановилась и сказала: — Бедная французская принцесса!

Генрих старался не слушать слухов. Это было слишком унизительно. Его одурачил Фердинанд; неужели та же участь постигла его и от рук императора?

Он отказывался в это верить. Он вспоминал, как тот смиренно склонялся перед ним, явившись в черном сукне, вдовец, скорбящий о жене. «Я буду служить под твоим началом… и ты должен платить мне, как платишь своим генералам. Мы возьмем эти два города…» Он не сказал, что это были города, которые хотел именно он. И какая от них была польза Англии? Неужели император смеялся над королем Англии, как и Фердинанд, играя на его тщеславии?

Генрих потребует неопровержимых доказательств, прежде чем поверит.

Чарльз Брэндон вернулся из Низких земель; Маргарита была с ним дружелюбна, но сдержанна. Стало ясно, что о браке между ними не может быть и речи.

— Все мои планы идут прахом, — проворчал Генрих.

Мария послала за герцогом Суффолком.

— Остерегитесь, сударыня, — предостерегла леди Гилфорд. — Помните о репутации герцога. Он не тот человек, которого можно запросто приглашать в личные покои дамы.

— Можете предоставить это мне, — властно возразила Мария. — И когда он придет, я желаю остаться с ним наедине.

— Но, сударыня…

— Таков мой приказ.

Он пришел и встал перед ней, и когда Мария отпустила леди Гилфорд, ушедшую с величайшей неохотой, она обвила его шею руками, и несколько секунд они стояли в тесных объятиях.

Именно он взял ее руки и отнял их от своей шеи. Они стояли, глядя друг на друга.

— Чарльз, — воскликнула Мария, — Маргарита тебе отказала, а Карл вот-вот откажется от меня. Разве бывала на свете удача больше этой?

Он с грустью посмотрел на нее, и она с досадой покачала головой.

— Ты слишком легко впадаешь в отчаяние.

— Скажи мне, на что, по-твоему, мы можем надеяться? — спросил он.

— Мне восемнадцать, и я в том возрасте, когда пора замуж. Мне должны найти мужа, откуда бы то ни было. И если герцог достоин Маргариты Савойской, то почему не принцессы Марии? Вот о чем я спрошу брата.

— Он считает тебя куда драгоценнее Маргариты Савойской.

— Его нужно заставить образумиться.

— Умоляю тебя, будь осторожен, ради нас обоих.

Она прижалась к нему.

— О, Чарльз, Чарльз, кто когда-либо бывал осторожен в любви?

— Мы должны… если хотим выжить.

Ее глаза сверкнули.

— Не думай, что я провожу дни, сидя и мечтая. У меня есть план.

Он встревожился; она увидела это и расхохоталась.

— Скоро ты узнаешь, в чем он состоит. Очень скоро ты получишь приказ явиться в поместье Уонстед. Там ты все и услышишь.

— Мария…

Она встала на цыпочки и прижалась губами к его губам.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Это радует меня больше, чем разговоры. Клянусь Пресвятой Матерью, у нас так мало времени, чтобы побыть одним; матушка Гилфорд скоро найдет предлог, чтобы прийти и помешать нам. О, ты вернулся… чудесным образом свободен… как и я! Чарльз, Чарльз, даже не думай, что я позволю им отнять тебя у меня.

Он отдался на волю чувств. Разве он мог поступить иначе? Она была неотразима. Он даже мог спросить себя: какое имеет значение, если это конец всем его честолюбивым замыслам? В такие мгновения он верил, что с радостью променял бы все, чего достиг, на один час с ней.

Чарльз был не единственным, кого вызвали в поместье Уонстед. Томас Уолси, епископ Линкольнский, получил приказ явиться, как и епископы Винчестерский и Даремский.

Когда они прибыли, то обнаружили, что сэр Ральф Верни, камергер принцессы, уже там. Вместе с ним был и граф Вустер, который сообщил им, что по распоряжению принцессы Марии ему надлежит провести их в большой зал.

Там их уже ждала Мария. В тот день она была больше чем прекрасна — она была поистине царственна. На ней была пурпурная мантия, подбитая горностаем, и, стоя на возвышении, она приветствовала их с предельной официальностью.

Поговорив с каждым в отдельности, она попросила их сесть и обратилась к ним с речью.

Она говорила своим высоким, ясным голосом, и хотя время от времени ее взгляд падал на Чарльза, она ничем не выдала своего особого к нему отношения. Складывалось впечатление, что он присутствует здесь лишь как герцог Суффолк, и не более того.

— Милорды, — сказала она, — я собрала вас здесь, чтобы говорить о деле, которое затрагивает мое королевское достоинство, и я рассчитываю на вашу преданность короне в том, что вы меня поддержите. Я знаю, что могу на вас положиться. До моего слуха дошло, что принц Кастильский и его семья беспрестанно плетут заговоры против моего брата и этого королевства. Посему я твердо решила никогда не исполнять свой брачный контракт с ним.

В собрании воцарилась тишина, но в глазах одного из присутствующих блеснуло удовлетворение. Уолси высоко поднялся в милости короля со времен войны и уже видел себя еще выше. Он давно сомневался в искренности императора, и отказ от союза с принцем Кастильским вполне соответствовал его планам.

Мария продолжала:

— Я умоляю всех вас заступиться за меня перед королем, моим братом, который вполне может быть недоволен тем, что я созвала вас сюда.

Чарльз, глядя на нее, думал: «Как она чудесна! Нет никого, подобного ей. Кто еще в свои восемнадцать лет осмелился бы созвать министров своего брата и объявить им свою волю?»

Он ликовал, ибо начинал верить, что она непременно добьется своего, а ее желания были и его желаниями.

Когда Мария со своей свитой возвращалась в Гринвич, люди выходили, чтобы приветствовать ее. Они дивились ее виду, ибо в этот день, с уверенностью в победе в глазах, она была так прекрасна.

Она не была так счастлива с тех пор, как осознала, какие преграды стоят между ней и человеком, которого она так пылко любила. И одной из причин ее восторга было то, что Томас Уолси обратился к ней на прощание.

— Сударыня, — сказал он, — можете на меня положиться. Я сделаю все возможное, чтобы убедить короля освободить вас от этого брака, который вам отвратителен.

Мария узнала в этом человеке родственную душу.

«Уолси на моей стороне», — сказала она себе.

Теперь Генрих больше не сомневался в вероломстве императора.

В Гринвич прибыли послы из Франции, якобы для того, чтобы договориться об условиях возвращения герцога де Лонгвиля и других пленников, которых Генрих захватил при Теруане. На самом же деле они привезли послание от короля Франции, предназначенное только для ушей Генриха, и когда он слушал, вены на его висках вздулись. Мало того, что Фердинанд возобновил союз с Францией, так еще и император Максимилиан стал его союзником в этом деле и — за спиной своего соратника по оружию, Генриха Английского, — заключил мир с французами. Однако король Франции желал дружбы с Англией, и если Его Светлость призовет к себе герцога де Лонгвиля, тот изложит ему предложение от короля Франции.

Генрих призвал к себе герцога, а с ним и того министра, на которого он привык полагаться, — Томаса Уолси. И когда король услышал, что сказал герцог де Лонгвиль, его глаза сверкнули чем-то вроде восторга. «Клянусь Богом, — подумал он, — вот способ отомстить этой парочке негодяев. Хитрый лис Фердинанд и Вероломный Император будут плясать от ярости, когда услышат об этом».

Дело было решено, оставалось лишь известить главное заинтересованное лицо. Генрих послал за своей сестрой, принцессой Марией.

Когда она явилась к нему, Томас Уолси был с королем, и ее теплая улыбка была обращена к ним обоим, ибо она верила, что Уолси — ее друг.

Генрих обнял ее.

— Новости, сестра, которые тебя очень обрадуют.

Ее улыбка сияла от удовольствия.

— Мы разрываем отношения с Максимилианом, и брак между тобой и его внуком теперь невозможен.

Она сжала руки. Ее сердце наполнилось благодарностью — Провидению, Генриху, Уолси, императору за его вероломство. Ее молитвы были услышаны. Она была свободна и скоро уговорит Генриха позволить ей поступить по-своему.

— Поэтому, — продолжал Генрих, — тебе более не следует считать себя связанной контрактом с принцем Кастильским.

— С величайшей радостью, — ответила она.

— Но не думай, что мы не заботимся о твоем будущем, дорогая сестра. У нас есть для тебя блистательное предложение, ибо месье де Лонгвиль привез нам предложение от своего повелителя. Что бы ты сказала, если бы я сообщил тебе, что через несколько месяцев ты станешь королевой Франции?

— Королевой Франции! Но я не понимаю…

— Тогда позволь мне объяснить. Людовик XII, король Франции, недавно овдовевший, ищет новую невесту. До него дошли восторженные отзывы о твоей красоте и добродетели, и он предлагает тебе свою руку и корону.

Она побледнела; ее синие глаза, казалось, вдруг потемнели.

— Нет! — прошептала она.

Генрих подошел и обнял ее.

— Дорогая сестра, ты поражена. Это и впрямь блистательная перспектива. Людовик теперь наш друг; он показал нам, кто наши враги. Не для тебя бледный принц Кастильский с безумной матерью, но великий король Франции. Тебя коронуют в Париже. Мария, ты еще не можешь понять, какие почести вот-вот падут к твоим ногам.

Она все еще не говорила. Она не могла в это поверить. Это был кошмар. Она так горячо жаждала свободы, так неистово молила о ней — и вот-вот должна была проснуться, ибо это просто не могло быть правдой.

— Он торгуется, этот король Франции, — со смехом продолжал Генрих. — Не бойся. Я смогу дать тебе приданое, достаточно богатое, чтобы угодить даже ему. Мария, ты станешь залогом этого союза, который, и наш друг Уолси со мной согласен, имеет первостепенную важность для нашей страны.

Тут она заговорила.

— Я не сделаю этого. Не сделаю. Меня уже измучили с этим принцем Кастильским. Я выйду замуж за кого захочу.

— Ну что ты, милая, — сказал Генрих, — когда ты услышишь, что это значит, ты будешь желать этого брака не меньше нашего. Королева Франции! Подумай об этом.

— Я не буду об этом думать. Я не хочу этого брака. Я не хочу покидать тебя и Англию.

— Полно, дорогая сестра, расставания печальны, мы это хорошо знаем. Но ты будешь не так уж далеко. Я буду навещать тебя, а ты — нас. Мы будем соперничать в великолепии, ибо, когда ты приедешь к нам в гости, я приготовлю для твоего развлечения такие маскарады…

— Замолчи! Замолчи! Я не могу этого выносить!

Она повернулась и выбежала из комнаты.

Она лежала на кровати и не плакала; это было горе слишком трагичное для слез. Она невидящим взглядом смотрела перед собой и отказывалась от еды.

Леди Гилфорд и те из ее фрейлин, что любили ее — а таких было много, ибо, какой бы порывистой и вспыльчивой она ни бывала, она была щедрой и доброй госпожой, — боялись за нее.

Генрих был в недоумении. Он ожидал некоторого сопротивления, но не думал, что она будет так неразумна. Разве она не видела подобных ситуаций вокруг себя? Маргарите пришлось уехать в Шотландию, чтобы выйти замуж за человека, которого она никогда не видела. Ее собственный отец женился на ее матери, чтобы объединить дома Йорков и Ланкастеров. Неужели она не понимала, что, несмотря на все их богатство и привилегии, у них тоже есть свой долг?

Он вошел в ее комнату и сел у кровати. Мягко он говорил с ней, указывая на ее долг. Он бы спас ее от этого брака, если бы мог, но личные желания монархов всегда должны уступать государственным делам.

Она разразилась:

— Ему пятьдесят два, а мне восемнадцать. У него было две жены, а у меня никогда не было мужа.

Глаза Генриха сузились.

— Так ты ставишь ему в вину то, что у него было две жены. Не думал, что ты на это способна.

Они не упомянули имени Брэндона, но она поняла намек: разве у самого Чарльза не было двух жен, и разве он даже сейчас не был обручен с третьей?

— Он древний, — вскричала она. — Он уродлив, и я его не хочу.

— Сестра, успокойся. Будь благоразумна.

— Я его ненавижу! — вскричала она.

— Как ты можешь ненавидеть того, кого никогда не видела?

— Потому что он отнимет меня у всего, что я люблю.

И пока она лежала на кровати, по ее щекам вдруг потекли слезы. Она не плакала навзрыд, не рыдала, а просто тихо лежала; и это зрелище так выбило Генриха из колеи, что он отвернулся, моргая, чтобы смахнуть собственные слезы.

«Я слишком ее баловал, — подумал он. — Я так ее любил. Я буду скучать по ней так же, как она по мне. Клянусь Богом, если бы на карту не было поставлено так много, я бы отдал ее Брэндону просто ради того, чтобы видеть ее счастливой».

Тут ему в голову пришла другая мысль.

— Послушай, Мария, — сказал он, — твой жених, как ты говоришь, будет стариком. Я слышал, он сильно страдает от подагры.

— И по этим причинам я должна быть вдвойне рада выйти за него замуж? — гневно вскричала она.

Он наклонил лицо к ее лицу и прошептал:

— Ну да, милая. Он ведет тихую жизнь, рано ложится спать, ест скромно — это необходимо для его здоровья. Когда он увидит свою молодую и прекрасную невесту, он, будь уверена, придет в возбуждение. Он сгорает от нетерпения увидеть тебя. Я слышал, в молодости он жил на широкую ногу и очень любил женщин.

— Ты не делаешь его привлекательнее в моих глазах.

— Неужели? Это потому, что ты упрямо отказываешься понять мой намек. Сестра, если ты станешь женой короля Франции и тем самым сослужишь службу своей стране, не думаю, что тебе долго придется быть вдовой короля Франции.

Она затаила дыхание.

— И тогда?.. — спросила она.

— А тогда… ты будешь сама себе хозяйка, сестра.

Она села в кровати и нетерпеливыми пальцами вцепилась в его камзол.

— Генрих, если я выйду замуж за короля Франции, чтобы угодить тебе, позволишь ли ты мне, когда я стану вдовой и буду свободна, выйти замуж за кого я пожелаю?

Он увидел надежду на ее лице, и это его обрадовало. Он должен был вывести ее из меланхолии, ибо иначе он получит больную сестру, негодную ни для какого брака.

— Обещаю, — сказал он.

Ее руки обвились вокруг его шеи.

— Поклянись, Генрих. Торжественно поклянись.

Он с великой нежностью погладил ее по волосам.

— Даю тебе свое слово, — заверил он ее.

После этого разговора с братом Мария переменилась. Она встала с постели, немного поела; правда, она оставалась печальной, но окружающие заметили, что она смирилась.

Она поняла, что, будучи принцессой, она имеет свой долг и должна его исполнить.

Она не виделась с Чарльзом, которого Генрих на время отослал от двора, зная, что позволить им быть вместе в такое время — все равно что поднести пламя к пороховой бочке.

Если бы только Мария оставалась в этом состоянии смирения до тех пор, пока не будет заключен брак, он был бы спокоен.

Дни своего отсутствия Чарльз провел в доме своей подопечной.

Элизабет наслушалась о нем немало сплетен и одно время думала, что он станет мужем Маргариты Савойской.

Она никогда особенно не желала выходить за него замуж, но с того дня, как он спас ребенка из реки, она смотрела на их будущий союз без того отвращения, которое испытывала поначалу. Она пришла к выводу, что раз уж ей суждено выйти замуж, то за Чарльза Брэндона ничуть не хуже, чем за любого другого.

Но когда она узнала, что он отправился во Фландрию как лорд Лайл — титул, который он получил благодаря связи с ней, — и, пользуясь им, пытался ухаживать за Маргаритой, ее гордость взбунтовалась. И когда он прибыл в поместье, она встретила его без особой теплоты.

Чарльз был слишком поглощен собственными проблемами, чтобы поначалу это заметить.

Он думал в том же ключе, что и Генрих, излагая свои мысли Марии. Людовик был стар, и вполне могло быть, что он проживет недолго; в самом деле, брак с молодой, прекрасной и полной жизни девушкой не способствовал бы его долголетию. Может быть, нужно было просто подождать?

Представлять Марию в постели Людовика было отвратительно, но он старался думать о том, что будет дальше. Их положение было чрезвычайно опасным; они не могли ожидать, что их желания исполнятся без горьких испытаний.

«Со временем, — думал он, — мы поженимся. Нужно лишь немного подождать и потерпеть».

Однажды, когда они ехали верхом, Элизабет сказала ему:

— Вы задумчивы, милорд герцог, с тех пор как приехали сюда.

Он признал, что у него много забот.

— Думаю, я знаю, что заставляет вас хандрить.

Он повернулся, чтобы улыбнуться ей.

— Что ж, милорд, — сказала она, — теперь вы герцог Суффолк и как таковой не нуждаетесь в титуле, который взяли от меня. Он был полезен какое-то время, когда вы ухаживали за дамой из Низких земель. Теперь, конечно, как благородному герцогу, вам нет нужды беспокоиться о дочери виконта.

Он молчал, не обращая на нее особого внимания, потому что не мог перестать думать о Марии, о ее отъезде во Францию, о коронации, о встрече с Людовиком.

Элизабет почувствовала его невнимание. Она сердито сказала:

— Не бойтесь, милорд герцог. Я не собираюсь требовать от вас исполнения обещания. Скажу вам вот что: я не намерена выходить за вас замуж. Ничто не заставит меня это сделать.

Он обернулся и рассеянно посмотрел на нее. Уязвленная и разгневанная — ибо она чувствовала, что он по-прежнему невнимателен к ее словам, — она хлестнула коня и поскакала прочь, боясь, что он увидит слезы, навернувшиеся ей на глаза.

Чарльз посмотрел вслед ее удаляющейся фигуре. Он не погнался за ней.

Ее слова были продиктованы детским гневом, но он должен был принять ее отказ, ибо он, как и Мария, должен был оставаться свободным для любой удачи, что может выпасть на их долю.

В должный срок он вернется ко двору и, как только представится возможность, сообщит Генриху, что Элизабет Грей отвергла его, и таким образом он освобожден от своего брачного контракта.

Церемония проходила в парадных покоях Гринвичского дворца. Мария, облаченная в подвенечные одежды, была торжественно-печальна. Рядом с ней был Людовик Орлеанский, тот самый герцог де Лонгвиль, что сыграл столь важную роль в устройстве этого брака и на сей раз выступал доверенным лицом своего повелителя, короля Франции Людовика XII.

Когда он взял ее холодную руку и надел на нее обручальное кольцо, когда прикоснулся губами к ее губам в подвенечном поцелуе, она думала: «Это ненадолго. Я бы не вынесла, будь оно иначе. Что это за брак, который жена может вынести лишь в надежде, что ее муж долго не проживет? В кого они меня превратили, если я могу желать смерти человеку, которого никогда не видела, — и этот человек мой собственный муж?»

Она машинально прошла через всю церемонию, повторяя слова, которые ее просили повторить, не вдумываясь в их смысл. Она знала лишь, что вместо мальчика с полуоткрытым ртом ее отдали старику, и единственная перемена к лучшему заключалась в том, что при обычном течении жизни второй должен был умереть раньше первого.

Король Франции изъявил желание, чтобы церемония была проведена с долей реализма. «Наслышанный о красоте своей невесты, — поведал герцог де Лонгвиль королю, — он едва может дождаться ее прибытия». Посему он желал, чтобы брак был символически свершен.

Это было тяжкое испытание: позволить фрейлинам снять с себя придворное платье и облачить себя в роскошные ночные одежды. С золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в сорочке, надетой на голое тело, с босыми ногами, она выглядела очень трогательно, особенно из-за своей неестественной покорности и выражения страха и смирения в глазах.

Когда она легла на так называемое брачное ложе, она увидела ободряющую улыбку брата. Рядом с ним была его королева. Екатерина, все понимая, старалась не заплакать от сочувствия. И был там еще один человек. Суффолк недавно вернулся из деревни, свободный от помолвки с Элизабет Грей; он не мог смотреть на нее, а она не смела взглянуть на него.

Герцог де Лонгвиль приблизился к ложу и, присев, взглянул на принцессу. Затем он снял один из своих красных сапог для верховой езды и — так, чтобы видели все присутствующие, — лег на ложе рядом с принцессой и коснулся ее обнаженной ноги своей босой ступней.

Символически брак был свершен, и принцесса Мария стала королевой Франции.

Весь двор говорил о нетерпении короля Людовика. Да и кто мог его винить? Он был стар, и ему оставалось не так много лет. У него была юная невеста, славившаяся своей красотой; естественно, он хотел, чтобы она без промедления была рядом с ним.

Каждый день в Гринвич прибывали гонцы, привозя подарки от короля Франции. Это были драгоценности и безделушки, которым дивились все, кто знал короля, ибо он не славился расточительностью. Но он так горел желанием явить своей невесте радушный прием, что на сей раз забыл о подсчете расходов.

Мария заявила о своем намерении выучить французский; она, конечно, изучала этот язык, но еще не чувствовала себя достаточно уверенно.

— Я бы предпочла не разочаровывать моего мужа, — скромно сказала она.

Генрих знал, что она ищет любой способ отсрочить свой отъезд. Она выказала живой интерес к грамматике, которую для нее составлял ее учитель французского, Джон Палсгрейв — лондонец, окончивший университет в Париже и говоривший по-французски как истинный француз. Он должен написать для нее эту книгу, сказала она, ибо как же ей совершенствовать свои познания во французском языке без такой книги? Джон Палсгрейв слишком усердно трудился над ее заданием, и она не обрадовалась, когда он с восторгом сообщил ей, что пишет книгу уже некоторое время и сможет представить ее через неделю. Так он и сделал; книга называлась «Éclaircissement de la Langue Française».

Нужно было готовить ее приданое, и было решено, что некоторые из ее платьев будут сшиты на французский манер — в знак уважения к ее мужу.

— Моим портным следует поехать в Париж, чтобы поучиться у тамошних мастеров, — предложила она. — Они должны быть абсолютно уверены, что не допустят ни единой ошибки.

Но ее брат знал, и Уолси знал, что ее главное желание — отсрочить отъезд. А поскольку их желание было его ускорить, ее дело было безнадежно, ибо они были могущественнее ее.

Уолси лично отчитывал портных. Если у них не хватает швей, они должны найти еще… и быстро. Шестнадцать платьев, составлявших приданое принцессы, должны быть сшиты в рекордно короткие сроки, даже при том, что некоторые были во французском стиле, некоторые — в итальянском, дабы угодить Людовику, который, будучи королем Франции, был также титулярным правителем Милана. И некоторые платья, конечно, должны были быть английского покроя, чтобы напоминать всем, кто увидит принцессу, что она родом из этой страны.

Мария молча стояла, пока на ней примеряли ослепительные ткани, не выказывая к нарядам ни малейшего интереса, и ее фрейлины, наблюдая за ней, печалились, вспоминая, как когда-то она радовалась своим платьям и драгоценностям.

Что до драгоценностей, то мало кто из них когда-либо видел собрание столь великолепное, как то, что готовили для принцессы. Ее карканеты были украшены рубинами и алмазами; золотые браслеты усыпаны бесценными камнями; были там и сверкающие пояса, и искусственные цветы для украшения нарядов — розы, ноготки (личная эмблема Марии) и флёр-де-лис, изукрашенные всеми мыслимыми драгоценными камнями. Ее паланкин был истинным произведением искусства, украшенным гербами ее родителей и ее деда, короля Эдуарда IV. Над ним был полог восхитительного голубого оттенка, расшитый фигурой Христа, восседающего на радуге, и неся девиз новой королевы Франции: «Воли Божьей мне достаточно».

Мария стояла как изваяние, пока ей на шею надевали ожерелья, пока пояса обвивали ее талию, а фрейлины расчесывали ее прекрасные волосы и вплетали в них драгоценные украшения.

— О, сударыня, неужели вам все равно, что у вас есть все эти прекрасные вещи? Неужели для вас ничего не значит, что вам оказано больше чести, чем любой другой женщине в Англии?

Она отвечала:

— Мне все равно.

А про себя думала: «Я бы отдала все драгоценности, все шелка и бархат, лишь бы покинуть двор в этот самый день с любимым человеком».

В те печальные недели она не раз готова была найти Чарльза и сказать ему: «Давай уедем отсюда вместе… куда угодно. Какое имеет значение, если мы откажемся от сана, богатства, от всего? Я убедилась, что все это ничего не значит без любви».

Они стали бы изгнанниками, но какое ей было до этого дело?

Она улыбалась, представляя, как они живут в какой-нибудь скромной хижине. Им не придется голодать. Она возьмет с собой несколько драгоценностей — те, что принадлежали лично ей, — и они продадут их и будут жить на эти деньги до конца своих дней, может, и скромно, но о, как счастливо.

Они больше никогда не появятся при дворе.

А если их обнаружат?

И тут возникало видение, которое делало мечту невозможной. Его у нее отнимут. Его ждет Тауэр… возможно, их обоих. Она-то будет в безопасности, ибо знала, что Генрих никогда не позволит причинить вред своей сестре.

Но что будет с Чарльзом? Она не могла этого вынести. Его отвезут на Тауэр-Хилл. Она видела его прекрасную голову, высоко поднятую окровавленной рукой палача.

— Вот голова предателя!

Нет, только не это.

Она должна была пойти на это. Другого пути не было. И каждое утро, просыпаясь, она думала об одном: Людовик долго не проживет.

Кавалькада прибыла в Дуврский замок. В своих покоях Мария смотрела на свинцово-серое море. Она не видела земли, но за этой полосой воды лежал ее новый дом, и там ее ждал человек, который должен был стать ее мужем.

Она обрадовалась, когда разразился шторм, ибо ей показалось, что сами стихии на ее стороне, и каждый прошедший день приближал ее к свободе.

В ее покоях не было веселья, хотя Генрих, сопровождавший ее, пытался развеять всеобщее уныние. Она слышала звуки лютни, но не имела ни малейшего желания присоединяться к празднеству.

Генрих вошел к ней в покои, не в силах наслаждаться танцами, когда ее не было рядом.

— Ну же, сестренка, ты будешь не так уж далеко. Улыбнись. Иди к гостям.

— Оставь меня, Генрих, — сказала она. — Иди, танцуй и пой. Тебе нет нужды разделять мое горе.

Он в ярости топнул ногой.

— Если тебе так хочется быть дурой, будь ею в одиночестве, — сказал он и вышел.

Но вскоре вернулся.

— Ах, Мария, если бы мы только могли удержать тебя при себе.

Она с каменным лицом взглянула на него.

— Ты ведь король, — возразила она.

— Тебе трудно понять все, что связано с важными государственными делами.

— Так я и думала, — ответила она. — Я не имею никакого значения. Брось меня той собаке, которая тебе сейчас больше по нраву. Сегодня — слюнявый юный принц Кастильский, завтра — изможденный распутством старик.

— У тебя слишком длинный язык, сестра.

— Хотела бы я, чтобы он был еще длиннее, дабы я могла высказать тебе все, что ты со мной сделал.

Затем она бросилась к нему в объятия, ибо ей стало больно видеть, как страдальчески скривились его губы.

Он гладил ее по волосам и успокаивал, шепча:

— Это ненадолго, Мария. Это не может быть надолго.

— Пресвятая Матерь, — сказала она, — прости меня, ибо я молюсь о его смерти.

— Тише, сестра.

— Это правда. Если я и стала злой, то такова воля судьбы. Если бы я могла выйти замуж за кого хотела, у меня не было бы этих грешных мыслей.

— Не произноси их.

— Тогда повтори свое обещание.

— Какое обещание, Мария?

— Что если я овдовею, то выйду замуж за кого пожелаю.

Он видел, что лишь заглядывая далеко в будущее, она могла мириться с настоящим, и он повторил свое обещание.

Затем он покинул ее. У дверей ее покоев он увидел совсем юную девочку, почти ребенка. Он подозвал ее, решив, что в такое время для его сестры, пребывавшей в безрассудном настроении, будет безопаснее общество столь юного создания, нежели кого-то постарше.

— Подойди, дитя, — сказал он. Она подошла и миловидно присела в реверансе, затем подняла на него огромные темные глаза, и его слегка позабавило их бесстрашие. — Ты прислуживаешь королеве Франции? — спросил он.

— Да, сир, — был ответ.

— Иди к ней сейчас же. Сядь рядом. Утешь ее. Омой ей лицо душистой водой. Скажи, что король послал тебя успокоить ее. Она печальна, потому что покидает наш двор.

— Да, сир.

— Постой. Что такое юное создание делает здесь?

— Я должна отправиться во Францию с королевой, сир. Я со своим отцом.

— Кто твой отец?

— Сэр Томас Болейн, сир.

— А ты?

— Анна, сир.

Он похлопал ее по темным волосам.

— Ты хорошая девочка, — сказал он. — Ступай и помни, что я тебе сказал.

Она с серьезным видом присела в реверансе. На мгновение Генриха это слегка позабавило, но тут же забыл о ребенке. Все его мысли были заняты сестрой Марией.

Рано утром второго октября ветер стих, и начались приготовления к отплытию. Корабли стояли наготове; прекрасные наряды и драгоценные украшения были погружены на борт.

Генрих взял сестру за руку и повел к берегу. Там он торжественно поцеловал ее.

— Возлюбленная моя сестра, — сказал он, — я вверяю тебя Богу, морской фортуне и власти твоего французского мужа.

— Генрих, — прошептала она, — ты не забыл свое обещание?

— Я не забываю, — ответил он. — Не падай духом. Клянусь, ты скоро вернешься к нам.

Екатерина ждала, чтобы нежно попрощаться, и Мария с теплотой поцеловала свою кроткую невестку.

Где-то в толпе собравшихся был Чарльз; она не смела взглянуть на него, боясь, что, если посмотрит, то вцепится в него и откажется подниматься на борт.

Флотилия королевы не успела далеко отойти от Дувра, как разразился шторм. Ее фрейлины были в ужасе, но Мария сохраняла спокойствие.

— Если это конец, — сказала она леди Гилфорд, — то я по крайней мере буду избавлена от грядущих месяцев.

— Вы навлекаете на себя смерть, — пожурила ее наставница.

— Почему бы и нет, когда жизнь потеряла всякий вкус?

— Это грех, сударыня, и искушение Провидения. Неужели вы забыли, что, кроме вашей, в опасности и другие жизни?

Тогда королева посерьезнела. Она опустилась на колени и стала молиться, чтобы они благополучно достигли французского берега. Шторм усиливался, разметав корабли, так что многие из них унесло в сторону Фландрии, которая, сложись все иначе, могла бы стать их пунктом назначения. Другие отбросило к Кале. А судно королевы, оказавшись в одиночестве, с немалым трудом вошло в гавань Булони. У самого входа в гавань оно село на мель, и какое-то время казалось, что все на борту в смертельной опасности. Жители Булони, которые уже несколько дней ждали прибытия флотилии королевы, пытались выслать небольшие лодки, чтобы забрать пассажиров с корабля, но даже те не могли пристать к берегу.

Тогда один из рыцарей Марии, некий сэр Кристофер Гарниш, попросил дозволения перенести ее на берег; и он побрел по воде, неся ее на руках.

Так Мария ступила на землю Франции.

Измученная испытаниями, Мария несколько дней провела в Булони, но тем временем в Париж поспешили гонцы, чтобы сообщить королю о ее прибытии. Обрадованный Людовик немедленно отправил герцогов де Вандома и де ла Тремуя приветствовать ее и неспешно сопроводить в Абвиль, где он сам будет ее ждать.

Все это время Мария пыталась тянуть время. Она не могла покинуть Булонь; она слишком устала после морского перехода; она должна дождаться прибытия остальной части своей флотилии, где находились ее гардероб и ее телохранители.

Она огорчилась, когда пропавшие суда прибыли в Булонь раньше, чем она смела надеяться, ибо теперь у нее не осталось предлогов для промедления.

Путь на юг должен был начаться, и Мария выехала из города в сопровождении своих лучников и всадников, своего обоза и своих карет.

Ей казалось, что в стуке конских копыт она слышит роковые ноты, ибо каждый час теперь приближал ее к мужу, который мог принести ей счастье лишь своей смертью.

Через несколько дней кавалькада должна была прибыть в Абвиль. Они остановились на ночлег в поместье одного дворянина, который горел желанием оказать королеве почести, как ему и было приказано королем.

«Ничего не жалеть, чтобы сделать ее прием радушным», — сказал Людовик, и он ожидал повиновения.

Ей выделили роскошные покои, стены которых были увешаны гобеленами и парчой. И пока ее готовили к дневному переезду, она услышала внизу звуки прибытия, и великий страх охватил ее. Неужели это Людовик, нетерпеливый в желании увидеть невесту, прискакал сюда? До Абвиля оставалось всего несколько дней пути, так что это было возможно.

«Пресвятая Матерь, — молилась она, — помоги мне. Не дай мне выдать то отвращение, которое, я знаю, меня охватит. Позволь мне на миг забыть красоту моего Чарльза, чтобы я не сравнивала его с моим мужем».

— Подойдите к окну и посмотрите, кто приехал, — сказала она своим фрейлинам.

Именно леди Гилфорд, зная чувства своей госпожи лучше многих, с тревогой повиновалась.

Она несколько секунд стояла у окна, и Мария, внезапно потеряв терпение, присоединилась к ней.

Это была изящная кавалькада, и в центре внимания был необычайно высокий мужчина, который сидел в седле так, словно родился в нем. Он смеялся и вдруг, словно почувствовав, что за ним наблюдают, поднял глаза и увидел двух женщин в окне.

Он сорвал шляпу и поклонился. Мария не могла отвести от него глаз, таким необычным было его лицо. Он излучал ту же жизненную силу, какую она видела лишь в своем возлюбленном и в брате. Глаза его были темны, как терновые ягоды, но самой примечательной чертой был нос, такой длинный, что придавал его лицу какой-то шутливый оттенок.

Мария отвернулась от окна, испугавшись, что засмотрелась.

— Это не король, — сказала она леди Гилфорд.

— Какой-нибудь знатный герцог, клянусь, — был ответ, — посланный приветствовать вашу светлость.

Хозяйка дома попросила разрешения войти.

Она присела в реверансе и, подняв раскрасневшееся лицо к Марии, сказала:

— Ваше высочество, внизу герцог де Валуа, он просит позволения предстать перед вами.

— Прошу, проводите его ко мне, — сказала Мария.

Когда они остались одни, леди Гилфорд сказала:

— Вы знаете, кто это? Герцог де Валуа, он же герцог Бретонский и граф Ангулемский. Более того, он — дофин.

— Я много о нем слышала.

Леди Гилфорд схватила госпожу за руку.

— Остерегайтесь, моя дорогая госпожа. Этот человек может быть опасен. Он будет следить за вами. Он вполне может стать вашим врагом. Не забывайте, на кону корона Франции. Если вы подарите королю Франции наследника, этот человек перестанет быть дофином. Он рискует потерять трон.

Больше времени не было, ибо дверь отворилась, и вошел Франциск, предполагаемый наследник французской короны. Его блестящие глаза смеялись, длинный нос придавал ему лукавый вид, а чувственные губы изогнулись в улыбке.

Он подошел к Марии и преклонил колено, затем поднял на нее глаза, и во взгляде его не было ничего, кроме безграничного восхищения. Слегка дерзкие глаза, скользнув по ее фигуре с головы до ног, выдавали знание женской анатомии и ее возможностей.

Он поднялся на ноги, возвышаясь над ней — ибо был так же высок, как Чарльз, как Генрих, — и сказал:

— Мадам, но вы очаровательны. Слухи не лгали. Король Франции — счастливейший из смертных.

Марии передался страх ее наставницы, но она вдруг почувствовала, что ожила. Она не знала, станет ли этот человек ее злейшим врагом, но знала, что он развеял ее апатию.

Франциск, дофин, вошел в ее жизнь, и она, как и любая другая женщина, не могла оставаться равнодушной к его присутствию.