Линейная, методичная, рутинная — Дана Берг шла по классическому сценарию представления дела. Обвинение почти всегда обладало подавляющим преимуществом — в ресурсах, статусе, влиянии, — и этого в большинстве случаев было достаточно. Государство давило массой и мощью. Прокуроры могли позволить себе быть безыдейными и даже занудными. Они преподносили дело присяжным так, будто зачитывали инструкцию по сборке мебели из ИКЕА: по шагам, с крупными картинками, с полным набором «инструментов». Не нужно разглядывать, не нужно изобретать. В итоге у присяжных должно родится решение — простое и однозначное, как стол из ИКЕА.

Берг закончила день показаниями и видеозаписями ведущего криминалиста, руководившего работой на месте преступления, а затем — заместителя коронера, проводившего вскрытие тела. Оба были частью «скелета» обвинения, фундаментом, даже если ни один из них не представил улик, напрямую указывающих на меня. От перекрёстного допроса криминалиста я отказался — взять было нечего. С коронером иначе: Берг начала его прямой допрос в привычные 16:30, когда обычно уже не вызывают новых свидетелей.

Судья Уорфилд любила использовать последние полчаса дня, чтобы отпустить присяжных с напоминанием держаться подальше от СМИ и не обсуждать дело ни в сети, ни в реальной жизни, а потом — обсудить с адвокатами любые организационные вопросы. Но я поднялся, прежде чем она успела перейти к этой части.

— Ваша честь, у меня всего несколько вопросов к свидетелю, — сказал я. — Если я задам их сейчас, обвинение завтра сможет начать с нового свидетеля, а доктор Джексон вернётся к своей работе в офисе коронера.

— Если вы уверены, мистер Холлер, — ответила судья, в голосе прозвучало сомнение.

— Пять минут, Ваша честь. Может, меньше.

— Очень хорошо.

Я подошёл к кафедре с экземпляром протокола вскрытия и кивнул свидетелю, доктору Филипу Джексону.

— Доктор Джексон, добрый день. Скажите присяжным: считаете ли вы, что жертва страдала ожирением?

— У него был лишний вес, — ответил Джексон. — Не уверен, что это можно назвать ожирением.

— Какой вес был указан в протоколе вскрытия?

Он заглянул в свою копию.

— 94 килограмма.

— Рост?

— 173 сантиметра.

— Знаете ли вы, что по таблице желательного веса Национальных институтов здравоохранения максимальный «нормальный» вес взрослого мужчины ростом 173 сантиметра — 72 килограмма?

— На память — нет.

— Хотели бы взглянуть на таблицу, доктор?

— Нет, звучит похоже на правду. Я не спорю.

— Хорошо. Какой у вас рост?

— 183 сантиметра.

— А вес?

Как я и ожидал, Берг поднялась и возразила, сославшись на нерелевантность.

— Куда он клонит, Ваша честь? — спросила она.

— Мистер Холлер, — сказала судья, — мы можем прервать заседание и вернуться к этому…

— Ваша честь, — перебил я, — ещё три вопроса — и всё. Связь станет очевидной.

— Заканчивайте, мистер Холлер, — сказала Уорфилд. — Доктор, можете ответить.

— 86 килограмм, — сказал Джексон. — По последним данным.

Из ложи присяжных и галерки прошёл лёгкий смешок.

— Итак, вы довольно крупный мужчина, — сказал я. — Когда при вскрытии возникла необходимость осмотреть спину жертвы, вы сами переворачивали тело?

— Нет, мне помогали.

— Почему?

— Перекатывать тело тяжелее собственного веса трудно.

— Полагаю, да, доктор. Кто вам помогал?

— Насколько помню, на вскрытии присутствовал детектив Друкер, я попросил его помочь перевернуть тело.

— Ваша честь, у меня нет больше вопросов.

Берг не стала задавать дополнительные вопросы, и Уорфилд объявила перерыв. Пока судья давала присяжным обычные инструкции, Мэгги наклонилась ко мне и слегка похлопала по руке.

— Это было хорошо, — прошептала она.

Я кивнул. Мне понравилось, как легко она меня коснулась. Я надеялся, что этот пятиминутный перекрёстный допрос останется у присяжных в голове по дороге домой.

На данный момент Берг ещё не дала ни единого внятного ответа на вопрос, как именно я, будучи легче Сэма Скейлза килограмм на 25, засунул его в багажник своей машины, чтобы застрелить. Версии могли быть разные: от сообщника, который помог бы переместить обессиленного Сэма, до сценария, где я накачиваю его наркотиками и приказываю залезть в багажник под дулом пистолета, прежде чем вещества подействуют. Я не знал, собиралась ли Берг вообще обходить этот вопрос стороной или у неё припасено что‑то ещё.

Но пока я контролировал поле. Удачно помогала и моя потеря веса — с момента ареста я сбросил почти 14 килограмм. Задавая вопросы Джексону, я наблюдал за присяжными: несколько человек смотрели уже не на свидетеля, а на меня — явно прикидывая, смогу ли я в одиночку запихнуть почти 100 килограмм в багажник.

Суд всегда был азартной игрой. Обвинение — это казино. У него банк, колода и дилеры. Всё, что может сделать защита, — ухватить любой выигрыш, какой только удаётся. Когда заместитель шерифа Чан пришёл за мной и увёл обратно в камеру предварительного заключения, я был доволен прошедшим днём. Я потратил на перекрёстный допрос свидетеля обвинения меньше пятнадцати минут, но чувствовал, что заработал очки и сумел ударить по казино. Иногда это максимум, о чём можно просить. Ты просто сеешь семена — мысли, сомнения — и надеешься, что они прорастут и расцветут уже на стадии защиты.

Третий день подряд я ощущал, как растёт импульс.

Я переоделся в тюремную робу в камере предварительного заключения и стал ждать помощника шерифа, который должен был отвезти меня обратно в «Башни». Сидя там, я размышлял, как Берг поведёт дело дальше. Казалось, основное ядро её версии уже донесли до присяжных через Друкера.

Завтрашний день почти наверняка будет посвящён моему гаражу. В списке свидетелей обвинения значились ещё один криминалист, обследовавший гараж утром после убийства, эксперт по ДНК, который подтвердит, что кровь на полу принадлежит Сэму Скейлзу, и баллистик, который расскажет об анализе пуль.

И всё же не покидало чувство, что будет что‑то ещё. Что‑то, чего нет в списке. «Октябрьский Сюрприз» — так защитники называли внезапный «подарок» от обвинения в середине процесса.

Что‑то назревало. Я отметил, что Кент Друкер ушёл из зала сразу после своих показаний. Его напарник Лопес не занял его место за столом обвинения. Значит, остаток дня Берг работала фактически «вслепую» — без ведущего детектива, который мог бы подсказать по документам или деталям дела. В делах об убийстве такое почти не случается, и это было сигналом: Друкер и Лопес чем‑то заняты. И если их уже сняли со всех прочих дел на время процесса, значит, это связано именно с моим. Я был уверен: их «Октябрьский Сюрприз» где‑то рядом.

Так нарушали дух справедливого процесса. Откладывая представление нового свидетеля или улик до самого начала суда, прокурор мог потом утверждать, что речь идёт о «вновь открывшихся обстоятельствах» — и что у него просто не было возможности сообщить о них защите заранее. Защита тоже играла в такие игры. У меня, например, были люди, вручившие повестку Луису Оппарицио — моему собственному «Октябрьскому Сюрпризу». Но когда такими хитростями пользовалось государство, имея все рычаги и все карты, это казалось особенно нечестным. Как «Нью‑Йорк Янкиз», которые всегда забирают лучших игроков, потому что могут себе это позволить. Поэтому моей любимой бейсбольной командой была любая, которая играла против «Янкиз».

Мысли прервал помощник шерифа, пришедший за мной и проводивший вниз, к подземному гаражу для доставки заключённых. Через двадцать минут я сидел на заднем сиденье патрульной машины шерифа — меня везли в «Башни‑Близнецы» по личному распоряжению судьи Уорфилд. За рулём был другой помощник, не тот, что возил меня утром и на прошлой неделе. Лицо казалось знакомым, но я не мог его связать ни с каким эпизодом: за четыре месяца между тюрьмой и судом мимо меня прошли десятки разных помощников шерифа.

Когда мы выехали из здания суда на Спринг‑стрит, я наклонился к металлической решётке, отделявшей меня от водительского места.

— Что с Беннетом? — спросил я. На форме нового водителя значилось имя «Пресли». Оно тоже крутилось где‑то в памяти, но вспомнить я не мог.

— Перераспределение, — ответил Пресли. — Я буду возить вас до конца недели.

— Звучит неплохо, — сказал я. — Вы недавно работали в блоке для задержанных?

— Нет. Я из транспорта.

— Кажется, я вас уже видел.

— Наверное, потому что я пару раз сидел за вами в суде.

— В этом деле?

— Нет, раньше. Элвин Пресли — мой племянник. Он был вашим клиентом.

Имя и лицо всплыли сразу. Двадцатиоднолетний парень с района, пойманный на продажах наркоты в таких объёмах, что ему светил большой срок. Мне удалось выбить ему год окружной тюрьмы.

— Точно. Элвин, — сказал я. — Вы выступали за него на вынесении приговора. Помню, дядя был помощником шерифа.

— Верно.

Вот где был «крючок».

— Как у Элвина дела?

— Нормально. Для него это был тревожный звонок. Взялся за ум, переехал в Риверсайд, подальше от всей этой суеты. Живёт с моим братом, они там ресторан держат.

— Рад это слышать.

— В общем, вы поступили по‑честному по отношению к Элвину, так что я поступлю честно по отношению к вам. В тюрьме есть люди, сильно недовольные вами.

— Можете мне не рассказывать. Я и так знаю.

— Нет, серьёзно. Вам нужно быть начеку.

— Поверь, я в курсе. Вы ведь везёте меня потому, что меня уже пытались задушить в автобусе. Слышали об этом?

— Все слышали.

— А до этого? Кто‑то вообще знал, что такое может случиться?

— Не знаю, мужик. Не я.

— Сегодняшняя газетная статья — полный бред, — сказал я.

— Да, ну… дерьмо случается, когда поднимаешь шум. Запомните.

— Я это знаю всю жизнь, Пресли. Есть что‑то, чего я не знаю?

Я замолчал, давая ему шанс. Он тоже молчал. Я попытался подтолкнуть.

— Похоже, вы рискнули, когда попросили себе мою машину, — сказал я. — Раз уж рискнули, может, и скажете?

Мы свернули в подземный гараж «Башен‑Близнецов». К машине подошли двое помощников шерифа.

— Просто будь осторожен, — сказал Пресли.

Я давно понимал, что являюсь потенциальной мишенью для любого из четырёх с половиной тысяч заключённых за восьмиугольными стенами тюрьмы. Поводом может стать что угодно — стрижка, цвет кожи, случайный взгляд. Но предупреждение о тех, кто по должности должен обеспечивать мою безопасность, — это совсем другой уровень.

— Всегда, — сказал я.

Дверь открылась, и один из помощников потянулся, чтобы отстегнуть наручник от кольца в сиденье и вытащить меня наружу.

— Дом, милый дом, придурок, — бросил он.