Клуан-Мак-Нойс, на реке Шаннон

Рассвет был уже близко. Справа от меня, где небо встречалось с землей, я заметил розоватый оттенок. «Бримдир» шел вверх по течению, весла со слабым плеском поднимались и опускались. Мы тренировались этому накануне: Карли и Имр ходили взад-вперед, внимательно наблюдая, пока у всех не стало получаться достаточно тихо. Команда «Морского жеребца» Асгейра делала то же самое; два драккара ходили вверх и вниз по участку воды на приличном расстоянии от монастыря. Болотистая, безлюдная местность была достаточно далеко, чтобы какой-нибудь крестьянин, режущий торф, не побежал в Клуан-Мак-Нойс с предупреждением.

Мы вышли в полночь и гребли, пока на болотистом берегу не стали различимы строения. Их было невозможно не заметить, даже в полумраке. Местность была плоской, монастырь и окружающее его поселение раскинулись на большой площади.

Покой все еще царил, если не считать двух петухов, оспаривавших друг у друга первенство. По расчетам Имра и Асгейра, мы должны были высадиться как раз в тот момент, когда монахи собирались вставать на вторую службу дня. «Неважно, если они ошиблись», — пошутил ранее Ульф, — «потому что лысые девки не умеют драться». «Нападать на монастырь», — объяснила Торстейн, — «это как отбирать конфеты у ребенка. Они только и делают, что плачут».

Хотя монахи и были беззащитны, я решил надеть свою кольчугу. Я проигнорировал насмешки Кетиля, кивнув на Мохноборода, Торстейн, Хравна и Углекуса, которые сделали то же самое. Это заставило Кетиля замолчать. Взглянув через узкий проход между «Бримдиром» и «Морским жеребцом», я заметил, что воины Асгейра тоже были одеты лишь в туники и штаны. Некоторые даже не потрудились надеть шлемы.

— Не говори «хорош был день», — прошептал Клегги за моей спиной.

— «Пока не сядет солнце!» — с усмешкой ответил я, вынимая весло из воды.

— Не говори «честна жена», — тихо продолжил Клегги.

— «Пока не похоронишь!» — Услышали и другие и подхватили.

— Заткните пасти! — прошипел Имр.

Я подавил смех и получил удар по голове. Клегги пнули в спину.

— Тихо, все! — приказал Имр.

— Какая разница? — Кетиль приподнял задницу со своего сундука и издал громогласный пердеж. — Это вам, христолюбцы-монахи!

Имр свирепо посмотрел на него, но тихий приказ Карли «табань правым бортом, левый на воду» не дал ему сказать больше. Воины повиновались, «Бримдир» повернул к берегу, и мгновение спустя мягко остановился в камышах, потревожив возмущенного водяного пастушка. «Морской жеребец», маневрируя, с Асгейром, гордо стоящим на носу, тоже остановился.

Ульф первым перелез через борт, опускаясь в воду по пояс. Я передал ему его щит и широкий топор; он хищно улыбнулся и побрел к берегу. «Монахи не виноваты в смерти Хаварда, — подумал я, — но они все равно заплатят». Мохнобород и Торстейн шли по пятам за Ульфом; так же, как и Хравн, Углекус и Карли.

— Так и будешь стоять и смотреть? — тон Векеля был язвителен.

Без слова я схватился за борт и перемахнул вниз. Вода была холоднее, чем мне хотелось, дно — вязким и илистым. Я взял свой щит у ухмыляющегося Лало; два топора и мой сакс были за поясом.

— Оставайся на корабле, — сказал я Лало.

Векель усмехнулся, спрыгнув следом за мной.

— И не надейся.

И точно: Лало перелез через борт и, будучи ниже нас обоих, погрузился в реку по самую грудь.

— О-очень х-холодно, — сказал он, стуча зубами.

Мы двинулись к мелководью, окруженные со всех сторон нашими товарищами. На берегу я увидел, что у Лало тоже был сакс на поясе. Вид у Векеля был устрашающий: лицо выбелено, глаза густо обведены черным. «Даже без оружия, — подумал я, — монахи с воплями бросятся от него врассыпную».

К моему развлечению, там, где причалил «Морской жеребец», вода оказалась глубже. Первый воин, сошедший с корабля, скрылся под водой и вынырнул, отплевываясь. Ему пришлось плыть до берега. Я слышал, как ругается Асгейр, приказывая всем, кто в кольчуге, снять ее, если они не хотят утонуть.

Вокруг Имра, который тоже был в доспехах, собрался рыхлый круг. Он надел их прямо перед тем, как покинуть «Бримдир». В свете зари он представлял собой впечатляющее зрелище: шлем с наглазниками, прекрасный меч, расписной липовый щит, яркие штаны.

— Рассредоточиться. Двигаться быстро, к большим зданиям — там и будет добыча. Медовуху и пиво оставьте на потом. На «Бримдире» напьетесь.

Напряженные лица расслабились; многие тихо рассмеялись.

Имр взглянул на Векеля и получил в ответ серьезный кивок. Знамения были добрыми, сказал ему Векель прошлой ночью. Наш набег будет успешным.

— Вперед! — приказал Имр. — Команда «Морского жеребца» все еще копошится. Это наш шанс. Сбор здесь к разгару дня. Быстро вернемся на реку.

Воины по двое и по трое побежали рысью к поселению. За ним, на некотором расстоянии от реки, стоял монастырь. Я слышал, как Кетиль жаловался, что торопиться некуда.

— Клянусь Одином, это всего лишь монахи!

Векель и Лало пошли со мной. К нам присоединилась Торстейн, что было удивительно. Тут что-то кольнуло в памяти. Я не раз замечал их вместе на «Бримдире», но, полагая, что Торстейн хочет узнать будущее или что-то в этом роде, не обращал внимания. Но были и взгляды, и перешептывания за спиной. Теперь, впервые в жизни, я задался вопросом, не испытывает ли Векель к кому-то чувств. То есть сердечных. Я бросил взгляд. Они с Торстейн шли бок о бок и тихо переговаривались. Лало, с саксом в руке, семенил за ними.

Впереди, из домов, донесся крик на ирландском. Он оборвался и перешел в булькающий вопль. Еще один крик, еще один резкий обрыв, и тут началось. Закричала женщина. Залаяла собака — коротким, отчаянным лаем, который бывает только от смертельного ужаса. Раздались крики мужчин, перекликавшихся друг с другом.

Я вытащил топор и побежал. Я не то чтобы искал драки и не горел желанием кого-то убивать — я просто хотел серебра, и золота, если повезет. Однако было трудно представить, как избежать кровопролития. Во время нашего плавания вдоль южного побережья Мунстера и в устье Шаннона большинство разговоров вращалось вокруг предыдущих набегов, в которых команда участвовала с Имром. Все они были жестокими.

Из узкого прохода между двумя соломенными домами во весь опор выскочил человек. Его копье было нацелено мне в грудь. Времени хватило лишь на то, чтобы нырнуть за щит. Мощный удар; железный наконечник пробил липовое дерево и впился мне в грудь. Я пошатнулся и инстинктивно взмахнул топором. Человек, пытавшийся высвободить копье, даже не заметил удара. Лезвие топора ударило его в основание шеи. На нем была лишь туника. Плоть разошлась. Кость хрустнула. Теплая алая кровь оросила мой щит и лицо. Человек рухнул, как тряпичная кукла — полуразрубленный труп.

Я посмотрел на то, что сделал, и к горлу подкатила тошнота.

— Из тебя бы никогда не вышло мясника, — сухо заметила Торстейн, перешагивая через мертвеца, словно это был просто камень.

Лало не смотрел; Векель сказал:

— Дурак. О чем он думал?

— Он не думал, — ответил я, вытаскивая копье из щита и радуясь, что мой желудок пуст. — Вероятно, просто защищал свой дом или свою семью.

— Лучше бы бежал, — сказал Векель.

— Бежал, — повторил Лало, но голос его звучал несчастно.

«Это жизнь воина, — сказал я себе. — Жизнь налетчика. Это то, чего ты всегда хотел».

Ужасы продолжались. В поселении горели дома и умирали люди. Собака лежала в жалкой груде конечностей, ее голова была отделена от тела. Ребенок примерно того же возраста, что и Арталах, лежал на своей мертвой матери; на их лицах застыло выражение ужаса. Мимо пробежала свинья, визжа как резаная. Голая старуха раскачивалась взад-вперед на корточках, баюкая окровавленную культю одной руки другой.

В дверях дома появился еще один человек. Он бросился на меня с вилами. Лицо его было искажено яростью или горем, я не мог разобрать. Он метнул вилы мне в лицо. Теперь я был более подготовлен и уклонился в сторону; вилы соскользнули с моей кольчуги на плече. Увлеченный собственным движением, человек оказался в пределах досягаемости. Инстинктивный взмах топора снес ему макушку. Аккуратный диск из волос и кости шлепнулся на землю рядом с ним.

Теперь я был зол, раздраженный глупостью тех, кто нападал на воинов в доспехах с вилами и старыми охотничьими копьями.

— В поселении есть хоть кто-нибудь, кто умеет драться? — спросил я Векеля.

«Вероятно, нет», — последовал ответ.

Я решил, что нет смысла заходить в однокомнатные дома, которые выглядели жалкими и бедными. Все ценное должно быть в монастыре, а многие из команды уже были впереди нас. Отряд Асгейра тоже не мог быть далеко. Перейдя на размашистую рысь, пожирающую землю, с Векелем и Лало за спиной, я нашел ворота в низком земляном валу. Они были открыты. Неподалеку лежал мертвый привратник-монах. Он собирался поднять тревогу. Какая от этого была бы разница, я понятия не имел, потому что команда «Бримдира» уже неистовствовала. Монахи метались туда-сюда, вопя и взывая к Белому Христу о помощи, и, если подходили близко, умирали.

Мохнобород, с бочонком на одном плече, спорил с Хравном о том, в какой церкви будет больше всего сокровищ. Едкий ответ Хравна был, что на золото и серебро можно купить больше медовухи, чем содержится в одном паршивом бочонке, и им лучше поторопиться, иначе ничего не останется.

Я не пошел к самому большому зданию, размером с собор, которое уже наверняка было забито людьми. Вместо этого я направился к маленькой, почти квадратной церкви позади него. Я повернул засов и толкнул. К моему удивлению, дверь, укрепленная железными бляхами, даже не была заперта. Она распахнулась, открыв голую, вымощенную камнем комнату с алтарем в дальнем конце, а за ним — большим крестом на стене. Под ним находился вделанный в стену ящик. Я знал, что это такое; в детстве мать достаточно таскала меня на мессы. У него было странное название — дарохранительница, и внутри, если мне повезет, будет хотя бы одна серебряная чаша.

— Кто это? — Лало указывал на фигуру, прибитую к кресту.

— Белый Христос, — сказал Векель, осеняя себя знаком от сглаза. — Ты никогда не был в церкви?

Он возмущенно покачал головой.

— Мой хозяин в Дюфлине пытался. Притащил меня в одну. Я укусил его за руку и убежал обратно в корчму. У меня свои боги. — Его лицо выразило недоумение. — Он прибит к ней. Почему он страдает?

— Странно, я знаю, — сказал Векель. — Он сделал это для тех, кто ему поклоняется.

— Бог страдает за нас? — Лало пробормотал что-то раздраженное на своем языке.

— Так говорят. Три дня он был на кресте, в терновом венце, и давали ему пить только кислое вино.

— Один висел девять дней и ночей на Иггдрасиле, — сказал я.

— Это было для его же блага, чтобы постичь руны.

— Все равно он бог получше.

— Кто бы спорил, — сказал Векель.

Я вознес безмолвную молитву и постарался не замечать Белого Христа, который, казалось, смотрел прямо на меня. Я не собирался спрашивать у него разрешения. Несколько ударов обухом топора — и замок на дарохранительнице разлетелся. Внутри, к моей радости, оказались две чаши, одна больше и богаче украшена.

— Что это? — спросил Лало.

— Этой, — я поднял ту, что поменьше, — пользуются, чтобы наливать вино, которое священник пьет во время мессы.

— Вино? Месса?

— Сейчас не до этого. — Раздосадованный, что не догадался прихватить что-нибудь для добычи, я уже собрался засунуть чашу за пояс.

— Сюда. — Векель уже держал наготове свою кожаную сумку. — Нечего другим на это глазеть.

Я передал ее и достал вторую, побольше, дивясь ее красоте. Крышкой ей служила пластина из чеканного серебра. По краю чаши шел золотой обод, через равные промежутки украшенный темно-красными камнями. Золото опоясывало и дно чаши снаружи, а еще одна широкая полоса обрамляла ее плоское основание.

— Это целое состояние. — Даже Векель, которого редко чем-то можно было удивить, был впечатлен.

Завороженный, я не ответил. Чаши, которые я видел прежде, были простыми поделками, мусором по сравнению с этой.

— Быстрее, пока кто-нибудь не пришел, — сказал Векель.

Я поднял крышку и опрокинул чашу. На пол посыпались маленькие белые кругляши.

Лало был заинтригован.

— Что это?

— Хлеб для причастия. — Увидев его недоумение, я пояснил: — Священный хлеб для последователей Белого Христа.

— Еда? Мало.

— Она и не для сытости, — сказал Векель. — Они думают, что это плоть Белого Христа.

Лало отшатнулся и отшвырнул несколько штук ногой.

— Знаю, это странно, — сказал я, убирая большую чашу к меньшей. Единственной другой вещью в дарохранительнице было серебряное ситечко с длинной ручкой; я взял и его.

— То же самое можно сказать о подвешивании бычьей туши на дереве, или человека, — сказал Векель.

— Это подношения богам, — обиженно сказал я.

— Мы-то с тобой это знаем, но последователь Белого Христа, наткнувшись на священную рощу, сочтет это варварской дикостью.

— Что вы делаете? — Голос, испуганный, но решительный, принадлежал стриженому монаху в дверях. Он вошел в комнату, и его выпуклые глаза впились в открытую, пустую дарохранительницу. — Эти сосуды принадлежат Богу и этому монастырю.

— Теперь они наши, — сказал я, шагнув вперед.

Храбрости этой лысой девке было не занимать: он шагнул мне навстречу.

В голове пронеслись мысли. У монаха не было оружия, но он попытается мне помешать. Я мог бы с легкостью раскроить ему голову, как тому второму в поселении, но мысль об убийстве безоружного, монаха, давшего обет мира, меня не прельщала. Я решил просто толкнуть его щитом в грудь. Может, сломает ребра, но это лучше, чем умереть.

— А это что у нас тут? — В церковь неспешно вошел Эйольф и еще один воин с неприятным лицом, которого я узнал — он был с «Морского жеребца». Топоры у обоих были в крови, а лицо Эйольфа забрызгано багрянцем.

Монах, оказавшись между нами, сжался. Эйольф улыбнулся и перекрестился. Монах, обрадованный, сделал то же самое.

— Ну? — потребовал ответа Эйольф.

— Мы ничего не нашли, — сказал я и, махнув Векелю и Лало, прошел мимо монаха.

— Ящик в стене был пуст?

— Пуст, — кисло ответил я. — Кто-то успел до нас.

Эйольф нахмурился, и на этом все могло бы и закончиться, если бы не дурак-монах.

— Он лжет! У колдуна святые сокровища в сумке!

Лицо Эйольфа потемнело.

— Надо было сразу понять, что ты лжец, Яйцехват. Выворачивай, витки!

Векель уставился на Эйольфа. Он молчал.

— Не заставляй меня причинять тебе боль, витки! — Эйольф шагнул вперед; за ним двинулся и его ухмыляющийся дружок, уродливый ублюдок.

— Сначала тебе придется пройти через меня. — Странно, но я не чувствовал страха. Наоборот, я крепче сжал топор и подумал, что мозги Эйольфа на лезвии будут смотреться неплохо.

Эйольф подкрался ближе.

— Бог вознаградит вас! — Монах даже захлопал в ладоши от волнения. Позже я пришел к выводу, что он принял издевку Эйольфа, осенившего себя крестом, за благоговение. Это, в свою очередь, заставило монаха думать, что Эйольф поможет ему против меня и Векеля. Этот полоумный все еще улыбался, когда уродливый ублюдок вспорол ему живот своим саксом. Ужасный крик боли — и монах рухнул в собственные кишки.

— Отдай, что в сумке, рагр, и вы все трое уйдете отсюда живыми, — сказал Эйольф. — Даже бламаур.

— Не бламаур, — произнес Лало, и в его голосе прозвучала ярость, какой я никогда не слышал. — Мандинка.

— Нидинг — вот тебе имя получше, бламаур. — Эйольф сплюнул на пол.

Векель теперь тоже выглядел рассерженным. Мы с ним встали лицом к лицу с Эйольфом и его дружком; Лало начал обходить их сбоку, явно намереваясь зайти им в тыл.

Я ощутил во рту вкус страха. Эйольф и его уродливый дружок были без кольчуг, но они были опытными воинами. Я — нет, а у Векеля был только его посох. Что до Лало, то он был совсем тщедушным.

— Я убью Эйольфа, потом помогу тебе, — тихо сказал я.

— Продержись, пока Лало не зайдет им в тыл, — таков был ответ Векеля.

Времени на ответ не было. Эйольф уже наступал, и аккомпанементом ему служили ужасные стоны распоротого монаха.

Бум. Бородатый топор Эйольфа впился в мой щит. Он рванул его на себя, потянув меня вперед, даже когда лезвие освободилось. Я рубанул в ответ, мой топор оставил глубокую зарубку на ободе его щита. Я быстро ударил вперед своим щитом, пытаясь вывести его из равновесия, а потом молот Тора Мьёльнир обрушился мне на голову. Колени подогнулись, и, падая, я рубанул Эйольфа по ноге. Я увидел брызги крови и, кажется, услышал его крик, прежде чем меня поглотила тьма.

Вода. Холодная вода на лице. Беспомощный, я вдохнул немного. После приступа судорожного кашля, от которого пульсация в черепе стала вдвое сильнее, я пришел в себя. Холодный камень давил в спину; я лежал на полу церкви. Надо мной на коленях стоял Векель, держа в руках мой перевернутый шлем. Лало примостился с другой стороны, глядя с беспокойством.

— Что случилось? — пробормотал я.

— Эйольф вырубил тебя. Можешь сесть?

Я попробовал, и смог. Глаза медленно сфокусировались, и я увидел Эйольфа и его уродливого дружка, лежащих неподалеку. Ни один не двигался. И они не спали; алые лужи крови служили тому доказательством. Монах был почти мертв.

— Что случилось?

Ответил Лало.

— Векель бросил сумку в того, уродливого. Он попытался ее поймать, и Векель ударил его железным посохом, и я перерезал ему горло сзади.

Я уставился на него. Этот бывший раб говорил так, будто рассказывал, как разделал кусок мяса. Я обрел голос.

— А Эйольф?

— Ты сильно ранил его в ногу. Он охромел, не мог быстро двигаться. Мы с Лало его добили. Неплохо для рагра и бламаура. — Векель встал и протянул руку. — На ноги.

Я встал, и мир закружился. Если бы Лало не подхватил меня под руку, я бы, наверное, упал.

— Такое чувство, будто я вчера выпил целую бочку пива, — сказал я, язык был толстым и непослушным.

— Ничего, пройдет. — Векель поднял мой шлем. — Надень — он сегодня уже раз доказал свою ценность.

Я с уважением посмотрел на шлем. Вмятина длиной с лезвие топора шла по его верхушке от лба до затылка. Он спас мне жизнь, без вопросов. Я осторожно надел его, заметив, что войлочная и шерстяная подкладка насквозь промокла.

— Ты зачерпнул воду из купели, — сообразил я.

— И вылил тебе на голову, — с явным удовольствием сказал Лало.

Странно, но я подумал о матери и о том, как бы она ужаснулась такому осквернению святой воды. Я старался не думать о том, что бы она сказала, если бы узнала, что я помогал грабить Клуан-Мак-Нойс, или что я украл священные сосуды.

Мы поспешили наружу.

В небо поднимался дым; несколько монастырских зданий были в огне. Группа воинов с «Бримдира» наблюдала, как горит собор; сложенные неподалеку бочки с медовухой были еще одним источником их удовольствия.

Я закатил глаза. Словно Имр ничего и не говорил. Для многих нажраться было так же важно, как найти сокровища.

Бууу. Бууу. Оглушенный или нет, но я узнал рог Олафа Две-брови. И сейчас он явно не музыку играл. Бууу. Бууу. Звук не прекращался — ясный сигнал тревоги.

Векель тоже его услышал, и Лало.

И, к моему огромному облегчению, те, кто наблюдал за пожаром.

— Неприятности, — сказал Ульф, осушая чашу и вытирая рот.

— Идет оттуда, — сказал я, указывая на восток.

— Нам лучше вернуться на корабль, — сказал Векель.

— Нет, — раздраженно сказал Ульф. — Мы идем искать Две-брови.

Векель на этот раз не стал спорить.

Сбившись в стаю с волчьей быстротой, Торстейн и Мохнобород повели нас. По пути к нам присоединилось еще с дюжину человек; наскоро пересчитав, я насчитал около тридцати пяти. Услышав шум и увидев нас, два десятка воинов с «Морского жеребца» тоже присоединились.

— Ты это предвидел? — потребовал я ответа у Векеля.

Молчание.

Он не предвидел, понял я, оттого и вид у него был, будто кислого молока хлебнул.

Олаф Две-брови встретил нас, когда мы не одолели и полпути до дальней монастырской стены. Он бежал, то и дело останавливаясь, чтобы протрубить тревогу.

— Что там? — крикнул Мохнобород.

— Воины, конные и пешие.

— Сколько?

— Не меньше двух сотен.

— Кто-то нас вчера видел и позвал на помощь, — выругалась Торстейн.

К такой драке никто не был готов, пьяный или нет.

Несколько недовольных взглядов метнули в сторону Векеля, который сделал вид, что не замечает, а потом мы бросились к «Бримдиру». Кольчуга тянула вниз, в голове все еще гудело, и я не поспевал. Со слухом, однако, у меня все было в порядке, поэтому я услышал крики с корабля одновременно со всеми. Это был Имр, и он ревел так, будто от этого зависела его жизнь.

И, судя по большому отряду воинов, показавшемуся с запада, жизнь его и впрямь от этого зависела.