ля Люды и Семена этот день закончился ужином в семье Рукосуевых. До гостеприимного крова Федора Федоровича в Ильинском добрались только к девяти вечера.

— Я от Маккавеева за два часа успевал, а тут… — огорченно махнул рукой Рукосуев. — Одно к одному; и ливень позавчерашний, и мостик этот проклятый. Завтра со светом выедем. Да, очень вас попрошу ничего не рассказывать жене… чтобы не волновалась…

Скрепя сердце приходилось отвечать на шутки разговорчивой, удивительно жизнерадостной хозяйки. Муж представил гостей специалистами, направленными для проверки гидрологического поста на Кручине. Антонина Иннокентьевна не утерпела:

— Делать нечего начальству — Скурихина проверять вздумали! Да он сам, кого хочешь, порядку научит! Два их — мой да Сергей Михайлович. Моего из вольеров не выгонишь, а того — от реки…

Федор Федорович отвернулся, спрятал лицо в ладонях.

— Ты чего, Федя? — затревожилась жена.

— Так. Голова что-то болит.

— Чаю покрепче выпей.

Ее полные, по локоть обнаженные руки напоминали руки жонглера, когда она плавными, но быстрыми движениями передавала налитые до краев чашки через стол.

— Варенье на выбор, какое понравится. Так что все сорта пробуйте. Все — своей варки, за ягодами на базар не ходим.

Семен охотно выполнял требование хозяйки.

— Одно другого лучше, честное слово! — признался он.

Но больше всего понравились ему поданные к ужину огурцы, посоленные со смородиновым листом, тмином и еще чем-то.

— Прямо волшебство какое-то! Объеденье! — восторгался Семен. Антонина Иннокентьевна расцветала, слушая похвалы.

— Погостите у нас подольше. Я вот им, — она кивнула на Люду, — секреты свои передам. Глядишь, привезете в Москву жену, умеющую по-сибирски огурцы солить.

Смущенный студент краем глаза посмотрел на Люду. Он снова поймал себя на странном чувстве, как и при разговоре с шофером у шлагбаума. Шутливая фраза хозяйки доставила тайную радость. Но девушка только из приличия улыбнулась шутке. Глаза остались печальными, строгими, далекими.

Позже, тщетно стараясь заснуть, Семен вернулся мысленно к этому разговору за чаем.

Видимо, Люда переживает за человека, которого они преследуют. Но почему он не хочет называть вещи их настоящими именами? Не переживает, а — любит! Именно любит! Поэтому, вопреки очевидности, не верит, что он преступник. Во всяком случае, очень не хочет верить — как тогда обрадовалась сомнениям Федора Федоровича! Это вполне понятно, если человека любишь… Но ведь не может она и дальше любить преступника? Конечно, не может! Просто ее мучает сознание ошибки. Вовсе она его не любит уже!..

Мысли путались. Семен начал злиться на себя: любит не любит — он-то, Семен Гостинцев, при чем? Ради чего волнуется? За два дня они перебросились едва ли десятком фраз. Во всех случаях Люда только кратковременная спутница, чужой человек. Дороги их вот-вот разойдутся, и уже поэтому смешно и глупо… Что смешно и глупо? Ну… думать, любит она кого-то или не любит!

Семен заснул только под утро, осудив себя за излишний интерес к чувствам Люды. Но спокойнее на душе не стало, странная боль не утихла.

Утром собирались в путь, избегая смотреть друг на друга. Собрались наспех, отклонив предложенный завтрак. Обиженная Антонина Иннокентьевна напутствовала отъезжающих, махая платком вслед машине:

— Варе с Сергеем Михайловичем привет!

Рукосуев сбычился, втянув голову в плечи.

— Федор Федорович, не следует ли нам прихватить милицию? Или, так сказать, понятых? Их двое, у них пистолеты, конечно. Не подумайте, что я боюсь за себя… — значительно выделил последнее слово Гостинцев.

— Милиция у нас — участковый в Ново-Троицком. В район его вызвали. А местных жителей звать — никто не поедет. Скажут: с ума сошли, Скурихина подозревать! В общем, как хотите, стрелять Серега не станет. Не будет он по людям стрелять! Если только другой, что с поезда спрыгнул…

— Он тоже не будет! Я ручаюсь! — вырвалось у Люды.

— Вы ручаетесь?

— Да! Я… пойду первой… Только не стреляйте в него вы…

Рассвет набирал силу, но в машине было еще довольно темно. В зеленоватом сумраке лицо Раменковой казалось неестественно белым. Семен отвернулся, не желая видеть ее молящих глаз. Ему вдруг захотелось действия, опасности. Чтобы самое время понеслось вскачь!

Словно угадав его состояние, Рукосуев надавил акселератор. От неожиданного броска машины студент ткнулся подбородком о поручень и даже не почувствовал боли. Только солоноватый вкус крови во рту. Проведя языком по деснам, сказал сухо:

— Хотелось бы верить, что ваш друг-приятель окажется таким безвредным…

Он ожидал обиды, возмущения, но Люда промолчала. Это молчание Семен перенес куда болезненней, нежели удар подбородком о железо.

А «козел» шел на четвертой скорости, водитель то и дело прибавлял газ. Подсыхающая дорожная грязь стучала о кузов. Когда мотор неожиданно смолк, занятые раздумьем Семен и Люда не сразу поняли, что Федор Федорович остановил машину.

— Дальше придется пешком, — сказал он, вылезая из кабины. — Ружье возьмите!.. На всякий случай…

Сознание, что в руках оружие, всегда заставляет как-то особенно насторожиться и одновременно успокаивает.

— Заряжено?

— Картечью.

— А как же вы? — спросил Семен.

Рукосуев распахнул куртку, показывая прицепленную к ремню кобуру. Она не придавала удивительно мирному облику Федора Федоровича ничего воинственного, угрожающего. Угадывая, что и сам владелец пистолета сознает это, Семен сказал ободряюще:

— Штука!

Федор Федорович как будто понял. Словно извиняясь в чем-то, стал объяснять:

— На память с фронта привез. Единственный, так сказать, трофей. Маузер калибра 7,65. Не полагается без разрешения, но я его только в тайгу беру. В какую глушь ни заберешься, — все вроде не один. Вроде уверенность придает. С ружьем не всегда удобно таскаться. Да и люблю я эти игрушки еще с мальчишек. Никак не могу…

Он вынул пистолет из кобуры и бережно провел рукавом по отливающей синевой каретке.

— Осторожнее! — напомнил Семен.

Рукосуев улыбнулся и, направив оружие в сторону от тропы, объяснил:

— Во-первых, он на предохранителе. А во-вторых — видите? — на затылке у него отверстие. Когда пистолет на боевом взводе, отсюда выставляется шпенечек бойка. Вот, пожалуйста! — Он передернул каретку и показал Семену этот самый шпенечек. — Теперь нажимайте спуск — и готово! Следующий патрон подается автоматически.

Вынув обойму, Федор Федорович снова оттянул каретку. Выброшенный затвором патрончик затолкал в обойму, вставил ее на место.

— Теперь — видите? — нет шпенечка, не выступает. Значит, затвор не взведен, — я снял пистолет с боевого взвода. В данном состоянии это обыкновенная железяка, может спокойно служить вместо молотка, например. Вам ясно?

— Ясно, — представляясь заинтересованным, кивнул Семен; и Рукосуев снова спрятал оружие в кобуру.

Они двигались по извилистой тропинке. Вчерашние следы конских подков на ней успели «завянуть», как сказал Федор Федорович — обветрились, потеряли четкость. Семен напрасно искал хотя бы давних отпечатков колес. Это удивило его.

— Вы говорите, — гидрологическая станция. А как же туда, например, продукты подвозят?

— Вьюком или на волокуше, — буркнул Рукосуев, явно избегая разговоров. Он опять помрачнел, замкнулся. Шел, не разбирая дороги, спотыкаясь о нагие корни деревьев, равнодушно вваливаясь чуть не по колено в густую вязкую грязь. Она громко чмокала, когда Федор Федорович выпрастывал ноги.

Но вот долго тянувшаяся по разложине дорога полезла на склон, стала сухой и твердой. Ельник сменился светлым сосновым бором, осыпанным понизу брусникой. Она переспела, ягоды были темно-красные, почти коричневые. Глухари и рябчики, заслышав людей, взлетали неохотно, шумно хлопая крыльями. Семен каждый раз вздрагивал, стискивал ружье. Он никогда не подозревал, что птиц этих бывает так много.

— Полпути прошли, — сказал Федор Федорович таким тоном, будто сожалел об этом.

Недалеко от дороги возвышалась постройка из кольев. Перекрещиваясь, они образовали как бы решетчатый желоб на решетчатой же подставке. Рукосуев подошел, зачем-то попробовал качнуть крайний кол, скорбно тряхнул головой.

— Кормушку Серега Скурихин сделал. Хотел зимой коз подкармливать сеном. — Помолчав, он добавил хмуро: — Можно в человеке ошибаться, конечно. Можно… Я вот думаю все: насколько? Совсем ошибиться нельзя.

Семен промолчал, а Люда нагнулась и рассеянно сдоила в горсть кисточку крупной брусники. Забыв о ней, шагнула мимо Семена и, кажется, бросила в его сторону торжествующий взгляд. Студент криво усмехнулся:

— Не понимаю, зачем психологические тонкости? О каких ошибках идет речь? Человек спрыгнул с поезда, напуганный подозрением. Рисковал жизнью. Давайте говорить начистоту, Люда! Вы знаете его лучше, чем мы. У вас, по-моему, больше оснований, чем у всех нас, считать этот прыжок очень нехорошим показателем. Я не говорю уже о компасе, о пустой обойме. А вы словно упрекаете меня все время… Объясните, — за что?..

— Я вас не упрекаю…

— Неправда! Вслух не упрекаете, а про себя?.. Поймите, факты есть факты!..

Девушка слушала, потупясь. Вдруг она смело подняла голову.

— Вы… вы… Почему вы хотите, чтобы все случилось именно так мерзко? Ведь вы хотите этого!..

Сознавая справедливость обвинения, Семен взглядом попросил помощи у Рукосуева. Но слова Федора Федоровича заставили еще больше смешаться.

— Что вы, кто же такого хочет? — гневно обратился тот к Люде. — Как можно хотеть, чтобы люди оказывались мерзавцами? Стыдитесь, девушка!

Но стыдно было не Люде, а Семену. Это он хочет, чтобы человек с полевой сумкой обязательно оказался преступником. Хочет ради мести девушке за любовь к другому человеку, за равнодушие к себе! И хотя тот — действительно преступник, потому что факты есть факты, все равно он, Семен Гостинцев, — подлец! Скотина! Не так давно смеялся над Костей, а сам?..

Ссутулив плечи, студент зашагал так, словно пытался уйти от самого себя, от собственной совести. Но, если у человека есть совесть, от нее не убежишь. Замедлив шаг, Семен поравнялся с Людой.

— Кажется, мне в самом деле хотелось этого. Подло, конечно! Но поймите меня правильно, — я хотел… Ну, как бы сказать это?.. Чтобы все поскорее встало на свои места… И вы не заблуждались, что ли… Раз уж случилось так…

В первый раз он узнал, что глаза спутницы могут быть доверчивыми.

— Скажите честно, Семен… У нас помогают плохим людям исправляться. Так вот… Если человек искупит свою вину, как вы думаете… Можно ли простить ему прошлое? Не забыть, а простить?..

— Безусловно! — горячо перебил Гостинцев, не совсем веря в правоту такого утверждения, но искренне желая уверить Люду. У него вдруг пропало чувство отторгнутости, отчуждения, которое он испытывал до сих пор. Словно убрали стекло, разделявшее их с Людой. Это не сблизило, но перестало отдалять.

Федор Федорович вырвался вперед. Есть люди, предпочитающие в одиночестве переживать свои печали и разочарования.

— Нельзя ни простить, ни забыть! — вдруг сказала Люда, когда Гостинцев уже успел позабыть, к чему это следует отнести. — Но как страшно…

Семен понял, что́ хотела сказать девушка. Она мучилась, но находила в себе мужество не прятаться от правды. Он догадывался и о том, какой ценой придется заплатить Люде за торжество правды.

— Но стрелять он не посмеет! Он должен сдаться, — слышите?

— Я думаю, что все обойдется благополучно, — сказал студент. — Вам не нужно переживать так.

— Зачем вы утешаете меня? Ведь мы даже не знаем, какое преступление он совершил. И… и я думала уже, что он искупит свою вину, если это не очень страшное преступление. Я думала, что прощу потом… Если ему понадобится мое прощение. Но я, наверное, не смогу простить, нет! Очень хочу и — не смогу!..

Семен промолчал.

— Как странно все случилось, — говорила между тем Люда, больше вспоминая, нежели рассказывая. — Мы познакомились, когда я приезжала к отцу. Как-то… очень хорошо познакомились. Просто. И вдруг поняла, что не просто… Это смешно, да — так сразу?

— Почему же? — искренне удивился Семен, подумав о себе и впервые ставя на место слово, для которого оставлял пробел, разбираясь в своих чувствах. Но теперь он смотрел на свои чувства к Люде как бы со стороны, и слово это не обожгло, не испугало. Вовсе не смешно, что так сразу!

Тропинка была довольно широкой, позволяла идти рядом. И Семену думалось, что девушка обращается к нему. Между тем Люда уже забыла о спутнике.

— Странно, что так ошибся отец. Помогал готовиться в техникум. Целые вечера просиживал с ним за книгами. Радовался, — она гневно сдвинула брови, словно не Семен, а тот шагал рядом. — Как можно так притворяться, лгать?

— Ну вот, полкилометра осталось. Как будем действовать? — задал вопрос Федор Федорович. Он приостановился, поджидая спутников.

Слушая Люду, Семен невольно выключился из настоящего. Слова Рукосуева заставили возвратиться к действительности.

Тропинка огибала поваленную ветром сосну и устремлялась вниз по склону, заросшему густым лиственным подлеском.

— Там? — показал Семен на зеленую чащобу.

— Внизу. Дом у самой воды стоит. Кругом вырублено. Не так, чтоб очень широко… Собаку, правда, у Скурихина с неделю тому пчелы заели, но все же… Незаметно не подойти, пожалуй.

— Это хуже. Если нас встретят выстрелами…

Федор Федорович зачем-то одернул куртку, застегнул на все пуговицы. Помедлив, сказал:

— Идти следует мне одному. Скурихин подумает, что в гости.

— Нет! — заступил ему дорогу Семен. — Нельзя одному. Их двое. Я попытаюсь подползти — наверное, у дома есть глухая стена без окон? Так вот, подползу с той стороны, а потом вы подойдете. В случае чего, — я под боком…

— Опасно, — замотал головой Рукосуев. — Вдруг этот тип выйдет, пока вы ползете. Очень удобная мишень.

— Ерунда. У вас будет наготове оружие. Стреляйте первым, если он вытащит пистолет.

— Пойду я. Одна.

Люда сказала это негромко, но твердо.

Семен обеспокоенно взглянул на Федора Федоровича. Тот снова покачал головой:

— Смешно. Что вы сделаете?

— Я не позволю ему стрелять!

— Боюсь, что это окажется нелегко, милая девушка. Лучше всего так, — снова повернулся Рукосуев к Семену. — Я пойду открыто, отвлекая на себя внимание. Вы тем временем поползете. Если не доверяете мне одному.

— Дело не в доверии… — запротестовал студент.

— Ладно, пора идти! — оборвал Федор Федорович.

Дом стоял на лужайке под тремя густыми плакучими березами. Он смотрелся в реку, прятавшуюся за высоким берегом. Но вся она спрятаться не могла. Узкая, сверкающая металлом полоса подрезала оголенные корни сосен на противоположном берегу. Огород возле дома окружал частокол, увешенный полосатыми половиками. Слева вплотную примыкали хозяйственные постройки. Правее, в центре луговины, стоял огороженный жердями большой стог сена. От дома к стогу вела хорошо видимая в отаве тропинка. Далеко за стогом прыгали по лугу две стреноженные лошади.

— Зайдите слева, — посоветовал студенту Федор Федорович. — Переползете через луг и — по-за оградой — к двери. Повезло, что половики висят. А я, — он огляделся, что-то выискивая, — удилище срежу. Чтобы без подозрений. Ну, действуйте!

Кивнув, Семен нырнул в кусты. Обогнув луговину, выбрал направление и, отталкиваясь локтями, пополз. Отава казалась чертовски низкой, ружье затрудняло движения. И — каждую секунду к земле могла пригвоздить пуля, направленная из окна.

Одолев половину пути, он увидел краем глаза Рукосуева. Тот медленно приближался к дому, обстругивая длинный березовый хлыст.

До входа оба добрались почти одновременно. Гостинцев прижался к завалине, а Федор Федорович, отшвырнув удилище, решительно толкнул дверь. Семен замер. Сердце стучало так громко, что он боялся выдать себя стуком.

Дверь скрипнула тихонько. На пороге стоял Рукосуев, тревожно заглядывая в огород.

— Никого нет!

Сжимая ружье, Семен шагнул в сени.

— Совсем никого? Вот так номер!..

Федор Федорович сообщил шепотом:

— Самовар горячий еще, со стола не убрано. Двое за столом сидели — две чашки стоят. Думаю, что Серега с Варей. Где же тогда приезжий?

— Странно.

Ничего больше студент не успел сказать. От реки донеслись оживленные голоса, мужской и женский.

— Идут.

Семен метнулся к окошку, приник к закоптелому стеклу.

— Того — нет.

— Скурихин с женой, — по голосу узнал Федор Федорович. — Ну что ж! Может, и лучше так…

Прямоугольник открытой двери заслонили двое. Лиц их не было видно на фоне яркого солнечного света.

— Федор Федорович! Бог соболий! — загремел обрадованный басок.

Словно для удара, взлетела выше головы широкая ладонь и опустилась медленно.

— Здравствуй… Сергей Михайлович, — ответил на рукопожатие Рукосуев. — Здравствуйте, Варя. Моя кланяться вам велела.

— Да ты с гостем, коза тебя забодай? — удивился хозяин, разглядывая студента. — Чего ж в темных сенцах человека держишь? Вы не обижайтесь, он у нас заполошный. Здравствуйте. Скурихин.

— Гостинцев, — вынужден был пожать протянутую руку Семен.

Женщина, поклонясь молча, прошла в дом — стеснялась незнакомого человека.

— Хариусов половить надумали, — с плохо разыгранной беспечностью говорил тем временем Рукосуев. — Сам знаешь, чем выше по реке, — тем крупней рыба. Ты, однако, уезжал вроде?

— Только вечор приехал.

— Далеко побывал?

— Да нет. В Маккавеево. Человека велено было встретить.

— Кто же… велел?

— Как кто? Начальство.

— Т-так… Знакомый человек?

— Вчера утром и познакомились. Да ты в комнату проходи, чего встал? За столом лясы точить надо!

— Погоди… Значит, не знаешь ты, кто этот человек?

Точно прося извинения за несвоевременную болтовню, Скурихин жалобно взглянул на Семена:

— Знаю, конечно. Новый техник-гидролог из области.

— Гидролог? — значительно поднял брови Семен.

— Ну да! С работой знакомится…

— А сейчас он где? — нетерпеливо перебил Рукосуев.

Скурихин ухмыльнулся, показывая ровные зубы. В голосе тоже зазвенела озорная смешинка.

— На сеновале спит. И к чаю не стал вставать — намаялся парень. Знаешь, каково без привычки в седле ездить? До сенника враскорячку добирался.

— Туда? — кивнул головой в сторону стога Семен.

— Нет. К сеннику, к сараюшке за домом.

Неожиданно Рукосуев схватил за отвороты куртки гидролога, притянул к себе. Заглядывая в удивленные глаза, обжигая дыханием, прохрипел:

— Сл-лушай, С-серега! — у него словно перекатывалось что-то в гортани. — С-серега, этот человек — враг. Ты знал это?..

Семен напряженно следил за выражением лица Скурихина, готовый в любое мгновение применить оружие. Но гидролог не сделал попытки вырваться из рук Федора Федоровича, поднять тревогу. Видимо, он просто не понимал.

— Чей враг? Твой? Он ничего не говорил…

— Кр-рутишь?

— Да ты что, Федор Федорович? Объясни толком!

Только одно изумление читалось во взгляде Скурихина — ни тени страха, ни хитрости. Это было настолько очевидно, что Семен убрал пальцы с курков двустволки, а Рукосуев выпустил полы скурихинской куртки.

— Его ловили. Он спрыгнул с поезда…

Эх, они теряли дорогое время на разговоры!

— Где его полевая сумка? — обрывая Рукосуева, спросил Семен.

Гидролог на мгновение задумался.

— Висела на стуле, но потом он, кажется, взял с собой. Доху наверняка взял. Я шел впереди с фонарем, светил. Утром вроде сумки на стуле не было.

— Следовало ожидать, конечно! — Студент нахмурился, вопросительно посмотрел на Рукосуева. — Что же, пойдем к нему? Вы спрашивали документы у него, Сергей Михайлович?

— Нет, в голову не пришло. Ведь меня предупреждали по рации, что он за человек.

— По рации? — опять насторожился Семен.

— Ну да. Я ежедневно передаю замеры…

Федор Федорович ухватился за мысль Семена о документах.

— Правильно, спросим сначала документы. А там увидим.

— Пошли! — повернулся к выходу Скурихин.

— У него оружие, — предупредил Семен.

Гидролог кивнул:

— Знаю. Пистолет. Он по дороге глухаря застрелить изловчался.

Сомнений не оставалось. Федор Федорович нащупал рукоятку маузера, Семен крепче стиснул шейку ружья.

Мир купался в тепле и свете щедрого солнца. Гудели пчелы, торопясь собрать последнюю дань с запоздалых цветов. В листве берез кое-где просвечивала первая желтизна, очень робкая, еле заметная. Но людям было не до любования миром. Для них существовали в нем только неплотно притворенные двери сенного сарая. Туда надлежало войти, может быть, для того, чтобы никогда больше не увидеть солнечного света, работящих пчел и листвы берез.

Дверь распахнулась легко, без скрипа. В темный сенник хлынул солнечный свет. Кто-то, не видимый снизу, зашуршал сеном, спрашивая весело и беспечно:

— Что, заспался? Чувствую, чувствую, Сергей Михайлович! Я сейчас, только вот сапоги надену.

Сено продолжало шелестеть. Наконец над краем сеновала показались подошвы сапог и, помедлив мгновение, заскользили вниз.

Лица съехавшего по сену человека сначала нельзя было разглядеть — так искажал черты бесконечно-долгий, блаженный зевок. Человек зевал и потягивался, расправляя стиснутые в кулаки руки, точно демонстрировал их мощь. Но Семену не нужно было видеть лицо, — и без того понял, что Скурихин провел их.

— Нас интересует человек с полевой сумкой, слышите! — крикнул ему студент. — Где он?

Тот, что зевал и потягивался, смотрел безбоязненно, продолжая щуриться после сна. Он ответил вместо гидролога.

— Я к вашим услугам, товарищи. Прошу прощения за свой вид, конечно…

— Вы? — ожидая подвоха, удивился Семен.

Между ними упала тень, кто-то остановился у двери. Но Семен даже не успел обернуться.

— Вы? — это спрашивала Люда, и студента поразил тон вопроса. Оглянувшись, он перехватил ее взгляд — растерянный и вместе с тем радостный. — Значит, это вы, а не Василий?..

— Простите, я не совсем понимаю. Я безусловно не Василий, а Владимир…

— Но это же вы… прыгнули с поезда?

Человек молчал. Всем казалось, что молчанию этому никогда не будет конца.