Где-то возле полюса,
Вот уж скоро год,
Мы с тобой работаем,
Не боясь невзгод.
Но, бывает, станется,
Сердце затуманится,
Если долго телеграмм
Милая не шлет.
21 мая проводили последний самолет на Большую Землю. Почти на пять месяцев мы опять остаемся одни. Только теперь нас не семнадцать, а двадцать.
Три Юры уже собрали два домика: один жилой, другой рабочий. Рядом с домиками взметнулась в небо двадцатичетырехметровая мачта с антенной.
– Ну, теперь через недельку начнем наблюдения, – довольно улыбаясь, говорит за ужином Юра Струин.
– Ох уж эта ионосфера, – ворчит Леня Васильев, – теперь конец нормальной работе.
– Через каждый час в течение двух минут будем давать мощный радиосигнал, – невозмутимо подтвердил Юра Иванов, – в эфире все забьет. Придется вам, радистам, в это время не работать.
– Хоть бы ваша мачта поскорее подтаяла да упала, – сказал Леня и рассмеялся собственным словам.
– Сам же и ставить будешь, – отпарировал Юра Молочников.
– Интересно, а как у нас будет таять? – спросил доктор.
Это уже вопрос серьезный. О таянии льда в летнее время мы говорили много и долго. Сейчас оно должно вот-вот начаться.
– У нас на пятнадцатой, помню, вначале воды было много, – вспоминает Виталий. – Пробурили лед насквозь, и вся вода с поверхности льда ушла в океан.
Да, в этом смысле на тонком льду проще. А тридцать метров не пробуришь. Если таяние будет интенсивным, борьба с водой предстоит тяжелая.
– Будем пробивать канавы и отводить воду в речку, – сказал Артур…
С середины июня температура воздуха поднялась до нуля. Густой тяжелый туман окутал станцию со всех сторон. Сырой воздух неприятно холодит кожу лица. Ноги проваливаются в мокрый и рыхлый снег. В углублениях следов показывается вода.
Лето в Центральной Арктике – это туманы, низкая облачность, морось или снежные зерна. Лишь изредка сквозь пелену тумана покажется свежий диск Солнца и, не в силах пробиться сквозь плотную слоистую облачность, скроется вновь.
21 июня пелена тумана неожиданно исчезла. С голубого неба хлынул поток солнечных лучей, температура воздуха повысилась до +1 °C. С юга, с материка пришел теплый воздух. Но недолго светило солнце. Через несколько часов на южной стороне горизонта собрались тяжелые плотные облака. Вот они уже закрыли солнце, затянули все небо. Внезапно посвежел ветер, и на лед хлынули дождевые потоки.
Это был какой-то неистовый ливень. Вода, обрушившаяся с неба, вмиг просочилась через неплотно прижатые щиты на крышах, и в домиках начался потоп. В ход пошли ведра, тазы, банки и даже стаканы.
Ливень продолжался, к счастью, недолго. Примерно через час небо посветлело, через разрывы в облаках робко блеснули солнечные лучи. Из домиков выносили ведра и тазы, полные воды.
– В двенадцать часов начинаю кино! – громко закричал Володя Волдаев, высунувшись из кают-компании, – «Угрюм-река», первая серия.
«Священное время» для демонстрации кинофильмов выделялось каждый день. Только какое-нибудь чрезвычайное событие могло нарушить эту традицию.
В кают-компании все усаживаются на свои излюбленные места. Артур и Толя Воробьев сидят обычно слева у стены; Эд, Володя Сафронов, Миша Судаков и я – справа. Толя Быков любит сидеть у самого входа, на «помойке», как пошутил однажды Олег, имея в виду то, что под стулом Анатолия обычно стояло ведро с окурками. Остальные рассаживались посередине.
– Ребята, тише, сейчас Анфису увидим… Чурсину… – просит Артур.
На экране мелькают первые кадры фильма. Внезапно, загородив луч прожектора, на пороге появляется доктор.
– Вода прибывает, сейчас зальет ледник!
Кино прекращается. Все вскакивают со своих мест и выбегают наружу.
Позади дизельной, у палатки, под которой находится ледник, образовалась большая снежница, озерко талой воды на поверхности льда.
Ледник сделан совсем недавно в круглом колодце трехметровой глубины, который образовался в результате протаивания льда мощной электрической лампой. Образовавшаяся вода откачивалась в дизельную, в баню и для нужд камбуза. Потом для заготовки воды сделали новый колодец, а на дне прежнего прорубили горизонтальный тоннель, который использовался для хранения в теплое время года скоропортящихся продуктов.
Прошедший ливень вызвал интенсивное таяние снега, и талая вода, стекая с возвышенных мест, собиралась в неглубокой ложбине перед ледником, угрожая прорваться в колодец и затопить тоннель с продуктами.
– Прорубайте канаву, – сказал Артур, осмотрев поверхность льда. – Вот здесь, – указал он рукой. – Отсюда идет понижение к речке, надо прорубить несколько метров через этот бугор, он мешает стоку воды в речку.
Работа закипела. В воздухе мелькают кайла. Летят в сторону куски льда, звенят ломы, в толще льда прорезается глубокая извилистая канава.
– Глубже, глубже, – командует доктор, отвечающий за сохранность продовольствия.
Миша Судаков вошел в снежницу и погнал воду в канаву:
– Идет?
Гена внимательно смотрит, как вода заполняет канаву.
– Вроде идет, – отвечает он с облегчением.
Опасность затопления миновала.
Впоследствии Гена еще не раз будет подправлять эту канаву, делать другие, осушая многочисленные снежницы на территории лагеря. И в благодарность мы присвоим ему титул «ирригационных дел мастера».
– Кончили, – сказал Артур. – Пошли досмотрим Анфису. – И первый побежал в кают-компанию.
Прошедший ливень положил начало бурному таянию снега и льда. Во многих местах образовались глубокие снежницы, на буграх обнажился лед. Быстро наполнялась водой речка, протекавшая рядом с лагерем.
– Пусть заполняется, – сказал Артур, когда спустя несколько дней мы осматривали лагерь. – Через пару недель воды в ней будет много, и тогда запрудим. А осенью, когда вода замерзнет, сделаем на этой речке аэродром.
Увы, надеждам этим не суждено было сбыться. Интенсивное таяние вскоре замедлилось. Вода в речке прибывала мало и не растекалась вширь, как ожидалось, а уходила вглубь, отчего в скором времени на месте широкой речки возник узкий ручей с крутыми обрывистыми берегами.
Разумеется, нечего было и думать об устройстве на нем аэродрома.
– Что будем делать? – задал вопрос Артур, собрав однажды вечером старших групп, и, не дожидаясь ответа, продолжил:
– Мы с Эдом и Олегом осмотрели часть острова до нашего бывшего аэродрома. В пути встретили несколько речек, берега у них обрывистые и крутые. Там, где был наш аэродром, – река, но и в ней воды мало. Я предлагаю строить ВПП на буграх, на водоразделе между двумя речками, прямо у лагеря. Строительство начнем сейчас, в июле. Пока тает, мы легко можем срезать подтаявшие бугры и засыпать ложбины. Толя, как ты думаешь? – обратился он к Быкову.
– Видишь, какое дело, – сказал Толя, с минуту помолчав, – надо делать бульдозер. Ножом срежем верхний слой, потом укатаем гладилкой и оставим все так до осени, пока не замерзнет.
– Ну, все бульдозером не сделать, – заметил Воробьев, – пологие бугры останутся, их нужно кайлить.
– Наверное, придется немножко, – ответил Быков. – Там посмотрим, как дела пойдут. Еще не знаю, сможем ли мы приделать к трактору нож бульдозера. Это довольно сложно.
– Я согласен с Артуром. ВПП надо делать у лагеря, чтобы не ездить за несколько километров, – вставил Леня Васильев.
На том и порешили.
Золотые руки Анатолия не подвели и на этот раз. Бульдозер был сделан, и вскоре началась работа по расчистке и строительству ВПП. Бульдозером и гладилкой наши механики владели виртуозно. Были срезаны все бугры и засыпаны ямы; только два раза пришлось ребятам выходить на авральные работы: разгребать лопатами отдельные пологие ледяные бугры. Лед приходилось именно разгребать, так как во время таяния верхний слой льда на глубину в несколько десятков сантиметров превращается в пористую массу, рассыпающуюся при прикосновении лопатой на отдельные кристаллы. К осени у нас уже была новая расчищенная полоса, и ждали только мороза, чтобы он сцементировал ледяную кашу.
В конце августа в спокойное и размеренное течение нашей жизни вторгается будоражащее событие: на днях нам сбросят почту. Уже десять месяцев мы вне дома, почти три месяца не имеем писем. Обмениваемся с родными только телеграммами. Материковая жизнь где-то далеко-далеко. Как о чем-то давно прошедшем, вспоминаем о той жизни, о событиях тех дней.
Первые полгода ты все еще близок к тому, оставленному тобой миру, живешь его интересами. Но постепенно стираются, уходят детали, в памяти остается лишь главное, а недостаток информации только помогает этому процессу. Повседневность жизни затягивает тебя, и только такие события, как сброс почты, изредка нарушают устоявшуюся оболочку твоего мира.
Артур с утра на рации. Борт ледовой разведки, на котором находится наша почта, уже вылетел с материка и находится от нас в шести часах лета.
С каждым часом нетерпение нарастает. И вот наконец телефонный звонок. Валерий сообщает:
– Борт на подходе! Готовьте шашку.
Володя Волдаев с длинным цилиндром дымовой шашки в руках бежит на просторную, относительно ровную площадку. Примерно сюда должен упасть сброшенный с самолета мешок.
– Зажигай!
Ярко-оранжевое облако дыма, растекаясь, образует причудливую фигуру.
– Вот тебе вся турбулентность налицо, – замечает Миша Евсеев. Дар исследователя не изменяет ему даже в столь волнующей обстановке. Большинству же не до турбулентности. Запрокинув головы, мы следим за серебристо-белым с ярко-красным хвостом самолетом, который в эту минуту проносится над станцией. Распахивается люк – из него вываливается груз.
– Ну, Миша, прямо на твои будки, – пугает Евсеева Леня. Но мешок, постепенно вырастая в размерах, падает значительно левее будок, туда, где все еще виднеется оранжевое облако. Забыв о самолете, ребята устремляются к месту падения.
Я вместе с Артуром захожу на рацию. Артур благодарит летчиков за удачный сброс. С борта самолета доносится знакомый голос руководителя отдела ледовых прогнозов ААНИИ Николая Александровича Волкова:
– Ну как, ребята, тяжело? Ведь уже десять месяцев…
– Да ничего, держимся…
– Ну теперь недолго, скоро будем вас встречать. В институте все шлют вам приветы, желают успешного окончания вашего нелегкого дрейфа.
– Спасибо, Николай Александрович, спасибо. Передайте привет друзьям. Настроение бодрое. Начинаем упаковывать чемоданы.
– Ну, счастливого дрейфа!
– Счастливого полета. Будем следить за вами…
Самолет уходит на СП-18. Там тоже ждут почту. А мы бегом в кают-компанию. Мешок уже вскрыт. Разложены пачки писем, газеты, журналы.
Забрав с собой пачку писем, я ухожу в гидрологическую палатку.
Уже пятый день мы выполняем пятнадцатисуточную станцию, наблюдая течения и дрейф ледяного острова. По очереди по восемь часов просиживаем в палатке: Артур, Паша Селезнев и я, каждый час выполняя наблюдения. В промежутках между наблюдениями можно уходить в лагерь. Но вокруг палатки большие снежницы, и чтобы пройти триста метров, отделяющие нас от лагеря, нужно три раза лезть в воду чуть ли не по пояс. А вчера Артур провалился с головой. Сдав ему вахту, я уже засыпал, как вдруг услышал шумное, как у моржа, дыхание – и в домик ввалился Артур. С него текло ручьями, сапоги были полны до краев, из карманов кожанки выливалась вода.
– Что с тобой случилось?
– Уф! Попал в трещину чуть не с головой. Вода ледяная… Ну и бежал, чтоб не замерзнуть.
– Может быть, сменить на вахте?
– Не надо, сейчас переоденусь и пойду.
– Пусть хоть дежурный последит… А когда придешь, позвони…
Сейчас моя вахта. Под палаткой журчит, сливаясь в лунку, талая вода. Озера воды вперемежку с торосами. Солнце сгладило острые края торосов, и они грузно осели, оплыли, обвешались сосульками. Метров через пятьсот припай оканчивается, и до горизонта простирается серая поверхность моря, подернутая рябью. Кажется, погладь ладонью – и ощутишь ее шершавость.
Тишину нарушают крики чаек, тарахтенье движка и журчанье воды. Но к этим звукам привыкаешь, и возникает иллюзия полной тишины. Слепит глаза полоска разлитого по воде солнца… Какое-то удивительное чувство покоя во всем.
Замерив дрейф, я поудобнее расположился за столом, разложил письма и начал читать, постепенно погружаясь в тот мир ожидания, тревог, радостей и забот, которыми наполнены письма родных и друзей.
Почта СП – это не только письма родных и близких. Жадный интерес к путешествиям, к дальним краям и необычным условиям жизни живет в наших современниках и заставляет их писать и вкладывать письма в конверты с коротким адресом «Северный полюс». Это не только и даже не столько филателия. Дружеским участием, неподдельным интересом к нашей работе, заботой о нас дышат маленькие строчки, исписанные то неустоявшимся детским почерком, то стремительными разгонистыми словами, которым тесно на странице, то мелкой вязью букв.
«Единственная роскошь на свете – это роскошь человеческого общения», – сказал Сент-Экзюпери. Мне вспомнились его слова, когда здесь, в палатке, в центре Арктики, читал я эти письма. От них исходило тепло человеческих рук.
Зазвенел будильник. Срок наблюдения. Сделав измерения, вышел из палатки размяться. Посмотрел в сторону разводья – и замер. Оттуда, то скрываясь, то выходя из-за торосов, шел медведь.
После памятного всем майского посещения медведя началось подлинное нашествие хозяев Арктики на лагерь. Их заходы, к счастью, ограничивались лишь пределами помойки, где они подолгу рылись в бочках с отбросами. В конце концов установилось что-то вроде мирного сосуществования людей и медведей. Первые старались не выходить за пределы лагеря, наблюдая непрошеных гостей издали, а вторые, казалось, не обращали на людей никакого внимания, занятые добычей «хлеба насущного».
Между тем медведь приближался. Схватив стоявший у входа карабин, я зарядил его и, не спуская глаз с медведя, пошел по направлению к лагерю, стараясь идти медленно, размеренным шагом. На середине пути я остановился и выстрелил в воздух. Медведь приостановился. Повернувшись к лагерю, я увидел, что от домиков бегут люди и собаки. Опередив всех, несся Варнак, за ним – Васька. Не пробежав и половины пути, Васька повернул обратно и побежал в лагерь, стыдливо поджав хвост. Варнак, перемахнув через несколько ручьев, уже был на припае и бегал вокруг медведя, стараясь отогнать его подальше.
Зверь, по-видимому, был настроен миролюбиво. Почти не реагируя на наскоки Варнака, он повернулся и не спеша отправился в торосы. В бинокль было хорошо видно, как он взбирается на глыбы льда. Выбрав подходящую льдину, медведь улегся и стал спокойно наблюдать сверху за возбужденной собакой.
– Залег!
– Да, попробуй выгони его, – усмехнулся подошедший Толя Воробьев.
Варнак не вернулся в лагерь до тех пор, пока медведь не ушел совсем. Тяжело дыша, собака легла на брезентовую подстилку около кают-компании.
До чего же все-таки умный пес Варнак! Он один может заменить всю нашу собачью свору. И в трудный момент всегда выручит из беды. Правда, чувствовалось, что силы понемногу оставляют верного пса. Старость брала свое – ведь более восьми лет он служит человеку на дрейфующих льдах. Часто Варнак часами лежит на брезенте, преследование медведей сильно утомляет его. Да и псу Ваське уже не дать отпора. Этот молодой, сильный, но глупый пес, чувствуя, видимо, что симпатии ребят на стороне Варнака, частенько затевал с ним драку.
Варнак тяжело вздохнул, поднялся с брезента и медленно подошел к двери кают-компании. Он никогда не лез ни к Вале, ни к другим ребятам за куском мяса, как другие собаки. Он стоял в стороне и ждал своей очереди, пропуская вперед этих нетерпеливых и глупых собак, которых он в глубине души немного презирал.
Арктическое лето длится недолго. В конце августа погода изменилась – задули сильные западные ветры, чаще выпадает снег, метет поземка. И хотя еще круглосуточно светит солнце и сравнительно тепло, ясно, что наступает короткая арктическая осень, очень быстро переходящая в зиму. Сильный западный ветер стал вновь сносить наш ледяной «фрегат» на юго-восток. Однажды утром, выйдя из домика и оглядев по привычке горизонт, в черной воде небольшого разводья мы увидели конусообразную ледяную шапку, окаймленную черными скалами. Это был остров Генриетты. Он находился не дальше чем в десяти милях от нас.
– Неужели снова сядем на мель? – с этими словами ребята входили в кают-компанию и вопросительно смотрели на Эда.
– Не должны, – отвечает Эд. – Запас под килем есть.
– Ну, а если мы врежемся в остров с ходу? – спрашивает Леонид Васильев.
– Все может быть, но опыт у нас уже есть.
К счастью, ветер стих, и в течение трех последующих дней стоял полный штиль. Затем южными ветрами наш остров понесло на северо-восток, и неприступный необитаемый остров скрылся из виду.
Сентябрь, пожалуй, самый неприятный месяц в Арктике. Часто дуют сильные порывистые ветры, глухо гудят металлические мачты, лицо залепляет мокрый снег. В перерывах между снегопадами в разрывах облаков виднеется небо, озаренное багровым светом заходящего солнца, и тогда рваные края черных клочковатых облаков окрашиваются в красный цвет.
Этот медведь появился в лагере совсем с другой стороны. Он шел от аэродрома прямо к домику аэрологов. Первым из окна его увидел Толя Воробьев. Позвонив Артуру, он взял ракетницу и вышел из домика. Медведь продолжал идти прямо в лагерь. Он казался очень большим.
Из домиков вышли ребята и, собравшись у аэрологии, наблюдали за зверем. Из-за кают-компании молча выскочил Варнак и стремглав понесся к медведю. Не добежав до него несколько метров, он остановился, преграждая ему путь в лагерь, и залаял.
Огромный медведь, а теперь вблизи можно было видеть, что это действительно большой и сильный взрослый зверь, подобрал передние лапы и пригнул голову. Варнак отскочил в сторону и вдруг беспомощно забарахтался в глубоком снегу. Медведь прыгнул и накрыл Варнака передними лапами.
– Варнака задавил, стреляй! – крикнул кто-то.
В ту же секунду раздался выстрел из ракетницы. Ракета, шипя, упала рядом с медведем. Удивленный новыми звуками, медведь поднялся и отпустил Варнака. Тот вскочил и опрометью понесся в сторону.
Раздался залп по крайней мере из пяти ракетниц. Разноцветные огненные трассы потянулись к медведю. Тот недовольно замотал головой и, повернувшись, быстро пошел прочь от лагеря.
Ребята побежали к Варнаку. Собака неподвижно лежала метрах в двухстах от домика аэрологов. На голове и на шее виднелись большие рваные раны. Вся шерсть была в крови. Варнак тяжело дышал, из пасти шла желтая пена.
– Да… – с сожалением проговорил кто-то, – наверное, не выживет.
– Это человек не выживет, а собака поправится, – сказал подошедший Гена. Он наклонился к Варнаку, достал из сумки вату и инструмент. Тщательно промыл раны. – Пускай полежит здесь, не надо его сейчас трогать.
Через несколько дней Варнак встал на ноги. Медленно переставляя лапы, шатаясь, он добрел до своего места у кают-компании. Понадобилось еще несколько дней, чтобы пес окреп настолько, что мог свободно ходить по лагерю.
Но недолго после этого случая суждено было жить собаке. Примерно через месяц, уже во время завоза, попал Варнак под винты садившегося самолета. Как обычно, он первым из собак выскочил на полосу встречать самолет…
Во второй половине сентября температура воздуха упала до минус 15–20 градусов. Наступили ясные морозные дни. Зима полностью вступила в свои права.
Толя Быков и Миша Судаков возобновили работу на ВПП. Предстояло расчистить полосу от снега и заново укатать волокушей: прошедшие снегопады и метели полностью засыпали ее снегом. Кроме того, сбоку полосы предстояло расчистить так называемый карман – площадку для разгрузки самолетов. С Большой Земли торопят – осенний завоз планируется начать с нашей станции.
Близится конец нашего дрейфа. В каждом домике на видном месте лежит или висит календарь, по которому аккуратно зачеркиваются прошедшие дни и считаются оставшиеся. В кают-компании спорят о дате вылета.
– Последние дни самые тяжелые, – говорит Толя Быков. – Очень долго тянутся.
Да, год жизни на дрейфующем льду утомляет. По тому нетерпению, которое охватило ребят в эти дни, видно было, что все в той или иной степени устали, мечтают о доме, думают о скорой встрече с родными и близкими.
В начале октября полоса была готова. Тысяча метров ровно укатанного льда, слегка припорошенного снегом. При входе на ВПП стоят два больших деревянных щита, на которых красной краской выведено: аэропорт «Домобыково», карман «Судаково».
– Борт вылетает завтра, – говорит Валерий. Он сидит в наушниках за рабочим столом. Пальцы на клавишах пишущей машинки. На бланке радиограммы отпечатываются буквы: «Ли-2 04174 13 октября вылет 0400 Черский СП-19 СП-18 Черский».
Этот первый рейс Ли-2 для нас много значит. Летчики скажут свое мнение о полосе: пригодна она для посадки Ил-14 или нет.
День прошел в томительном ожидании. Уже начали опускаться сумерки, когда Леонид наконец сообщил:
– Летит!
Встречать самолет вышла вся станция. На темнеющем небе зажигаются звезды. Полный штиль. Артур озабоченно смотрит на небо.
– Миша, как с видимостью?
– Горизонтальная видимость десять километров, – отвечаю я, – а наверху, как только стемнеет, образуется тонкая пелена облаков.
От радиорубки в небо взлетает ракета. Это Леня дает летчикам ориентир. Значит, самолет уже совсем близко. Все напряженно всматриваются в небо.
– Вот он! – воскликнул Олег.
Пролетев над сугробами, самолет коснулся колесами льда, пролетел мимо нас в вихре снежной пыли, качнулся на середине полосы и, взревев моторами, остановился. Медленно развернувшись, покатил в «карман».
Объятия, поцелуи, рукопожатия.
– Лев Афанасьевич, как полоса?
– Для Ли-2 – как Шереметьево, – отвечает Вепрев, – а для Ил-14 – посмотрим.
Илья Романов, начальник экспедиции «Север-22», дает указания Артуру:
– Мало катали полосу, катайте еще раз. С шестнадцатого октября начнем завоз, готовьте домик для РП.