Пусть мозоли, но мы доли
Не хотим иной.
Так дрейфует остров ледяной!
После Нового года у нас пошла спокойная жизнь. Научные павильоны построены и оборудованы, системы, как у нас говорили, «задействованы». В домиках уютно и тепло, мягко светят настольные лампы, на нарах вместо надоевших спальных мешков – чистые постели с шерстяными одеялами. Правда, Леня Васильев утверждает, что спать в постелях на СП – это разврат, и принципиально спит в мешке, но остальные члены коллектива предпочитают «развращаться». Остров, который в течение двух месяцев суетливо перемещался то к северу, то к югу, тоже начал движение генеральным курсом на северо-запад.
– Какие у нас последние координаты? – спрашивает Артур. В руках у него блокнот-бланковка, где мы прокладываем дрейф.
– 75°23’ и 159°06’.
– Значит, топаем прямо в пролив между тремя островами. Не заблудиться бы, как в трех соснах.
– Да, райончик дрянной. Ведь именно здесь потерпела бедствие экспедиция Де-Лонга: льдами раздавило «Жаннетту». А недалеко зажало «Фрам» и впоследствии – «Георгий Седов».
– Что там вспоминать давно прошедшее. Тут всего пару лет назад четырнадцатую ломало. Но нашей махине это не грозит. Ты же видел – по краям лед торосит, дальше – ни шагу.
– Тридцать метров – это тридцать метров. Вот только глубины не подвели бы.
Ну, что гадать, как понесет, так и понесет. С тем и заснули.
«4 января 1970 г. 22 час. 40 мин. МСК. Из гидрологической палатки поступил сигнал тревоги. Началось торошение ледяных полей, окружающих остров. Под угрозой оборудование. Аварийно-спасательный отряд вышел к месту происшествия».
Резкий телефонный звонок разбудил нас одновременно. Артур взял трубку.
– Вдоль края острова трещина! Дышит. По припаю тоже трещины, – услышал я встревоженный голос дежурного.
– Сейчас выходим, – коротко ответил Артур. Я уже одевался.
– Поднимай гидрологов, прихвати доктора. Я – к механикам, пусть заводят трактор.
На улице темень. Луны не видно. Впятером, освещая путь фонариками, мы почти бежим к краю острова.
Трещина до полуметра шириной проходит по краю острова, отсекая припай. За ней еще ряд трещин. Артур с Вадимом бегут по припаю к гидрологической палатке. Мы начинаем откапывать домик и палатку с запасным оборудованием на самом краю острова. Трещина уходит прямо под них.
Подошел трактор. Прицепили к нему домик. Но он сидит прочно, наверное, примерз полозьями. Возвращаются Артур и Вадим:
– Глубина тридцать метров. Мы или уже сидим, или сейчас сядем на мель. Поэтому и отрывает припай.
– Сейчас главное – оттащить домик. Продолжайте откапывать.
Трактор ревет, надрывается, но домик ни с места. Раздается треск. Трещина множится, параллельно ей бегут бесчисленные узкие змейки. Еще немного, и трещина разойдется. Тогда домик провалится. А трактор бессилен.
– Быстрее в палатку! Вытаскивайте оборудование! – кричит Артур.
Бросились к палатке. С трудом опрокинули ее набок. Хватаем что попадет под руку и оттаскиваем от края. Один ящик, другой, третий…
Снова треск. Край острова с нами и палаткой внезапно осел вниз. За спиной Михаила Ивановича открывается трещина. Он – на краю.
– Миша! – кричу я и хватаю его за грудь.
– Ну, что ты орешь! Что я, не бывал в подобных ситуациях?
– Выбирайтесь на берег, – командует Артур, – скорее на берег!
Перед нами гладкая, совершенно отвесная ледяная стена. Забраться наверх нет никакой возможности. К счастью, рядом с Артуром – лестница. Повернувшись, он хватает ее и опускает нам. Мы взбираемся наверх.
Домик на боку. Припай медленно отходит от края острова, и домик постепенно погружается в расширяющуюся трещину. Трактор уже отцепили. Помочь он не в силах.
Там, где мы только что стояли, тонет палатка, которую мы так и не успели вытащить. Душу надрывает пронзительный скулеж Жоха. Он оказался на припае и не может перебраться к нам.
С глухим всхлипом домик проваливается в черную воду. На мгновение темноту прорезают голубые вспышки – это с сухим треском рвутся кабели, подводившие ток. На снегу остались карабин, ракетница и телефон, которые в последнюю минуту вынесли из домика.
– Пали ракеты, фотографируй, – устало говорит Артур. – Потребуется для акта.
Зазвонил телефон. Артур взял трубку.
– Да, да. Ясно. Сейчас выезжаем, – он бросает трубку. – Трещина в лагере. Я с Быковым – туда. Вы пока оставайтесь здесь. Может быть, трещину сведет и удастся спасти гидрологическую палатку. Если в лагере будет все нормально, пришлю еще людей…
Вдвоем с Быковым на пятой скорости они несутся в лагерь.
Полночь по московскому времени. Здесь, на 160-м меридиане, утро, а по нашему островному времени – двенадцать часов дня. Днем это можно назвать чисто условно: снаружи непроглядная темнота. Разгар полярной ночи.
Сделаны последние наблюдения, записаны последние показания приборов, убрано рабочее место, аккуратно сложены рабочие книжки и тетради – время сдавать вахту и идти завтракать. Я предвкушал хороший завтрак и возможность наконец поспать после непрерывной суточной вахты. Резкий телефонный звонок прервал мои приятные мысли.
Я снял трубку. Взволнованный голос Артура скороговоркой произнес:
– Миша, все свободные от вахты должны немедленно идти в лагерь гидрологов. Там трещина разошлась, надо спасать палатку… быстрее лопату… лом… у кают-компании… – он не договорил и бросил трубку. Я вскочил с места и стал быстро одеваться. Как назло, куда-то пропал один унт. Лезу под стол, осматриваю углы – вот он где наконец.
Услышав мою возню, из-за занавески появился Виталий. Физиономия заспанная.
– Что там стряслось? – спрашивает он.
– Быстрее одевайся, принимай вахту, – говорю я. – Меня срочно требуют в лагерь гидрологов. Трещина разошлась, и что-то там произошло, а что – не знаю. Артур толком ничего не объяснил.
Надев наконец унты и накинув шубу, бегом направился к кают-компании. Посмотрев в сторону выносного лагеря гидрологов, я ничего не увидел. Вместо привычных ярко горящих ламп там сейчас была темнота. В душу закралась тревога: что же там случилось?
У кают-компании остановился, по-прежнему напряженно всматриваясь туда, где должен находиться лагерь. В безмолвной тишине я отчетливо услышал тихий звонкий треск, как будто кто-то невдалеке разбил стеклянный стакан. Войдя в кают-компанию, я застал там одного Артура. Он возбужденно ходил из угла в угол и щипал ус.
– Миша, бери лопату и иди скорее, – проговорил он. – Все только что ушли. Там такое… – он не договорил и махнул рукой.
Я выбежал наружу, нашел лопату и догнал своих у аэрологического павильона. Впереди шел Анатолий Воробьев; в середине возвышалась фигура Волдаева – он нес несколько ломов и лопат. Рядом с ним шли Боря Ремез, Валерий Кривошеин и Володя Сафронов. Выйдя из лагеря, мы сразу же очутились в полной темноте. Толя зажег фонарик, и тоненький луч света заметался по снежным застругам и буграм.
Снова раздался предательский треск, на этот раз ближе и отчетливее.
– Трещит, – сказал кто-то впереди. Ему не ответили. Молча прошли еще минут пять. Внезапно затрещало совсем рядом. Луч фонарика идущего впереди ткнулся в трещину шириной в несколько сантиметров, зловеще протянувшуюся по снегу черной ломаной линией. Не останавливаясь, пошли дальше. Через несколько десятков метров наткнулись на вторую трещину, идущую параллельно первой. Она была шире. Анатолий опустил в нее лом, но дна не нащупал. Снег сухо прошуршал по стенкам.
– Сквозная…
Снова пошли вперед и через несколько минут оказались в лагере гидрологов.
Я не узнал местность. Вместо пологого спуска к припаю перед нами был край ледяного обрыва высотой два-три метра. Внизу хаотическое нагромождение глыб льда, черная вода. Подальше, на припае, в свете ракет можно было разглядеть накренившуюся гидрологическую палатку. На этом краю не осталось почти ничего, кроме нескольких ящиков с оборудованием, которые ребятам удалось спасти. Правда, чуть подальше от края уцелел склад горючего. На том берегу показался Жох. Пес отчаянно метался по краю, пытаясь найти спуск к воде. Наконец, подбадриваемый нашими криками, он каким-то образом сполз вниз и по кускам льда стал перебираться на нашу сторону. На середине разводья вместо крепких ледяных глыб оказалось мелкое крошево. Пес провалился сразу четырьмя лапами и, громко воя, беспомощно забарахтался в ледяной каше.
– Давайте пристрелим, – не выдержал кто-то. – Все равно не выберется, замерзнет.
Собака отчаянно боролась за жизнь. Наконец нашли веревку, после десяти или двенадцати бесплодных попыток удалось накинуть петлю на голову собаки. Осторожно подтягивая веревку, помогли Жоху вылезти на крепкий лед и втащили наверх. Все облегченно вздохнули.
Зазвонил телефон. Трубку взял Вадим. Все выжидательно смотрели на него.
– Хорошо, идем… – произнес он наконец. – Ребята, трещина в лагере под кают-компанией.
Молча собрали лопаты и ломы и двинулись в обратный путь. Треск льда прекратился, и только увеличившиеся трещины на обратном пути в лагерь свидетельствовали о колоссальных напряжениях в толще льда. В лагере все спокойно. У каюты нас встречает дежурный по лагерю – Леонид Васильев.
– Я убирал в каюте, – услышал я его голос, – когда раздался громкий треск и я почувствовал, как каюта осела на один угол. Выбежал наружу, но в темноте ничего не увидел.
Все внимательно осматривали лед возле каюты. Лучи фонариков сантиметр за сантиметром исследовали поверхность.
– Вот! – воскликнул кто-то. Все бросились к нему. В слабом свете фонариков на снегу была отчетливо видна трещина, уходящая под кают-компанию.
Собрались в каюте. Время завтракать. Но все взбудоражены событиями. Впрочем, действительного положения мы пока не представляем.
– Ну что, Эд, все потерял или что-нибудь осталось? – спрашивает Толя Воробьев.
Я безнадежно машу рукой. На душе мрак. Спасти удалось очень немногое, да и не самое главное. Не осталось ни одной лебедки, а без нее даже глубину не измеришь, не говоря уже о более сложных наблюдениях. Один батометр, одна вертушка, как будем работать – не знаю. Мои невеселые мысли прервал Артур:
– По-видимому, остров сел на мель. В результате оторвало припай с палатками, обвалился край острова, и вблизи лагеря и под каютой прошли трещины. После завтрака трещины обвесим черными флажками. Их подготовить аэрологам. Думаю, что особой опасности нет, но нужно быть внимательными. Из лагеря без моего разрешения не выходить.
Внезапно снаружи раздался мощный гул. Было такое впечатление, что над станцией кружится несколько самолетов. Все мгновенно выбежали наружу. Гул слышался со всех сторон.
Кто-то в шутку высказал предположение, что это заработал прибор Михаила Ивановича, на неисправность которого он жаловался последние дни. Гул смолк так же внезапно, как и начался.
Стали понемногу расходиться. Близился полдень. Небо в южной части горизонта чуть посветлело.
Артур сел составлять донесение в институт. Мы с Вадимом готовимся к определению координат.
Дверь в домик распахнулась. На пороге – Гена:
– Под складом продовольствия трещина! Расходится!.. – выкрикнул он и кинулся обратно.
Бросились за ним. Из соседнего домика выбежал Олег, на бегу схватил топор и заколотил в рынду. Ото всех домов к складу бежали ребята…
Я переодевался, когда раздался громкий треск, идущий, как мне показалось, прямо из-под домика.
– Миша, выходи! – предостерегающе крикнул Виталий и выбежал наружу. Кое-как надев валенки и набросив шубу, я последовал за ним.
Новая серия громких звенящих ударов раздалась где-то совсем рядом. Была полная иллюзия, что звуки идут прямо из-под ног. Я завертелся на одном месте, пытаясь разглядеть трещину или хотя бы определить, с какой стороны следует ожидать опасность. Ничего не видно.
В домике тревожно звенит телефон. Вбегаю, хватаю трубку:
– Быстрее к кают-компании!.. – слышу голос Артура. – Трещина!
В двадцати метрах от каюты, параллельно нашей «главной улице», зияет широкая трещина. Она прошла совсем рядом со складом продовольствия, отрезав от нас запасы горючего, газа, палатку с хозяйственным оборудованием. В наиболее угрожающем положении – склад с продовольствием. Просто чудо, что вся эта гора ящиков и мешков осталась на краю и не свалилась в пропасть.
Отдаю распоряжения оттаскивать ящики в сторону и раскладывать в нескольких местах на случай дальнейшего разлома острова. Закипела работа. Замелькали волокуши, ящики, мешки. Цепочка людей протянулась от склада к «главной улице» лагеря. Попробовали перебраться на другую сторону трещины и попытаться спасти хоть что-нибудь из палатки. Через трещину перекинули две широких доски. Вадим первым очутился на другой стороне. В этот момент из трещины послышалось зловещее шипение, и края медленно стали отдаляться друг от друга.
– Назад, назад! – закричали Вадиму. Он махнул рукой и побежал обратно. Трещина расходится на глазах. Доски неуклонно ползут к краю обрыва и через несколько минут рушатся вниз. Туда же сваливается несколько мешков и ящиков с продовольствием. Подходят удрученные Толя Быков и Олег:
– Не удалось спасти соляр. Трещина была уже слишком широкой.
Полного представления о случившемся у нас все еще нет.
– Эд, давай на разведку. Пойдем обследуем, что у нас осталось.
Взяв с собой запас ракет, мы уходим. Двигаемся вдоль разводья. Чем ближе подходим к краю острова, тем разводье шире. Видимость плохая, началась метель. Под ногами скрип и шуршание. Каждый шаг – с опаской: не угодить бы в трещину.
– Дойдем до края острова, посмотрим, не оторвало ли от нас полосу. Ведь там основной запас горючего.
По времени край острова должен быть уже где-то рядом. Дали ракету. В ее зеленоватом свете увидели невдалеке торосы и все то же разводье. До складов не добраться.
– Да, дело дрянь. Рассчитывать можем только на те запасы, что на краю острова.
– А много там?
– Бочек сорок наберется. До весны хватит. А там завоз. Лихо нас ломануло. Сколько же осталось от острова?
– Ну, если считать от края разводья до трещины, которая обходит лагерь с востока, то метров триста на пятьсот. А сколько весь наш обломочек – сказать пока трудно.
– Ясно. Давай возвращаться.
Два с лишним часа непрерывной работы. Выдираем из снега последние ящики со сгущенным молоком. Боря пытался сфотографировать черную пропасть трещины в блеклом свете ракет – по-моему, пустая затея.
Несу последний ящик. Кидаю его в снег и сажусь рядом с ним передохнуть. Не хочется ни о чем думать – просто сидеть и ничего не делать. Усилием воли заставляю себя встать и пойти к каюте.
Вернулись с разведки Артур с Эдом. Артур собрал в своем домике старших специалистов и коротко рассказал обстановку. Говорить много никому не хочется. Даже бывалым полярникам подобного разлома наблюдать не приходилось. На морском двухметровом льду ведь все иначе: там края трещины возвышаются над водой лишь на полметра. Здесь же обрыв – до шести метров. К тому же мы не уверены, что при дальнейшем разломе куски нашего айсберга не будут переворачиваться.
– Словом, так, – подытоживает Артур. – Сейчас первым делом передвинем подальше от разводья домики врача, гидрологов, мой, метео и рацию. Всем готовить аварийный рюкзак с теплыми вещами и самым необходимым, сложить на большую волокушу. Доктору и повару отобрать запас продуктов, Васильеву подготовить аварийную рацию. Держаться по возможности вместе. Сейчас переговорю с «восемнадцатой» и дам радиограмму в институт о результатах разведки.
– Вот тебе и тридцать метров, – сказал Вадим, когда мы выходили из домика. – Уж лучше обычный лед.
Через несколько минут по всему лагерю стоял треск отдираемых досок. За шумом работ мы уже не слышали шуршания и треска самой льдины. Ребята освобождают домики от тамбуров, так заботливо сколачивавшихся прежде. Снимают электропроводку, телефонные провода. Наша спокойная жизнь длилась недолго.
Я упаковывал в домике химическую посуду и приборы, когда в дверь заглянул Валя Дондуков:
– Эдик, я приготовил обед, а людей нет. Надо хоть немного поесть.
– Спасибо, Валек, не хочется.
– Ты это брось, поесть надо обязательно.
В каюте Валентин, Олег, Володя Волдаев.
– Все неприятности лучше встречать на полный желудок, – шутит Вадим. – Налетай.
Олега уговаривать не надо. Он и раньше не страдал отсутствием аппетита, и сейчас наворачивает, не обращая внимания на подозрительные шорохи под полом каюты.
– А у нас сегодня, как назло, зонд лезет и лезет. Нужно идти вам помогать, думаешь: «Скорей бы лопнул!» – а он хоть бы что… Дотянул до сорока двух километров… Прямо рекорд.
Это Володя. У него на лице такое благополучие, будто ничего не происходит. То ли действительно у парня крепкие нервы, то ли эта храбрость – от непонимания всей серьезности обстановки.
Ем с трудом. Первое кое-как проглотил. Шум под каютой резко усилился. Задрожали стены. Будто кожей ощущаешь, как ползет, царапая по дну, наш обломок. Выпил компот – и скорее наружу.
Треск, шум и скрип ломающегося льда приближался к лагерю со стороны метеоплощадки. Через несколько минут затрещало где-то непосредственно под лагерем и отдельные звуки слились в сплошной гул.
– Срочно вынести все необходимое из домиков! – стараясь перекрыть шум, кричал Артур. – В первую очередь материалы научных наблюдений. Все на волокушу!
Побежали с Прозоровым к своему домику. Здесь, на самом краю светлого пространства, за которым начинается сплошная темнота, наполненная гулом и скрежетом, было довольно неуютно. В домике схватил папку с материалами, несколько необходимых вещей, все бросил в чемодан и отнес на волокушу.
Бегом возвращаюсь к радиорубке. За столом у передатчика спокойно сидит Валерий Кривошеин. Он держит в своих руках единственную ниточку, связывающую нас с Большой Землей. В тамбуре басовито гудит умформер, в наушниках монотонно пищит морзянка. С «восемнадцатой» нас подбадривают, там непрерывно следят за нами. Каждый час вызывает на связь радиостанция Певека, просит сообщить обстановку.
Треск снова усилился. Выхожу на улицу и медленно иду к аэрологии. К треску и скрипу разламывающегося льда внезапно присоединились какие-то новые звуки: будто кто-то под тобой изо всех сил гигантской теркой скоблит лед. Это скрежетал о морское дно наш айсберг.
Вся картина разрушения казалась мне теперь ясной. Под мощным напором окружающих льдов наш осколок потащило через подводную банку. Оторвавшись от основного массива, айсберг теперь пахал дно, трещал и разваливался. Треск и скрежет достигли апогея. Я остановился на бугре, напряженно всматриваясь в поверхность снега. С минуты на минуту можно было ожидать появления новых трещин.
Ко мне подошел, почти подбежал Леня Васильев. Его лицо при свете электрической лампочки показалось мне белее обычного. Голос, однако, спокоен и тверд:
– Миша, надо набраться терпения… мужества, что ли. Взять себя в руки, не поддаваться панике!
Я ничего не ответил, только кивнул головой и пошел к середине лагеря.
Артур под скрежет ломающегося льда спокойным голосом отдавал распоряжения:
– Виталик, ты отвечаешь за оружие. Смотри, чтобы все оружие было в одном месте. Леня, как рация? Срочно тащи сюда аварийную. Миша, – увидел он меня, – ты к разводью, наблюдай за ледовой обстановкой.
– Сильно трещит, – сказал я ему.
– Пусть трещит, не обращай внимания, – и, повернувшись, он пошел к радиорубке.
Я побрел к разводью. С опаской приблизился к краю, посмотрел туда, где должен был быть противоположный край пропасти, – и не поверил своим глазам.
Тот край был на несколько метров ниже и смутно белел где-то далеко внизу. Я оторопело смотрел вниз, соображая, что бы это значило. Потом, повернувшись, кинулся в лагерь.
В центре лагеря на большой волокуше было собрано наше нехитрое имущество: чемоданы, мешки, рюкзаки. Рядом бодро тарахтел трактор. Звук работающего мотора вселяет в меня уверенность. Нахожу Артура и Эда и рассказываю им об увиденном. Артур слушает краем уха, глаза тревожно перебегают с одного человека на другого. Чувствуется, что он волнуется. Я не успел закончить рассказ, как вдруг рядом ахнул Олег:
– Вот это торосы!
Мгновенно обернувшись в сторону метеоплощадки, я замер. Там, где только что был край обрыва, высились громадные глыбы льда; они медленно надвигались на лагерь. Под чудовищным напором ледяной стены с хрустом вспарывался тридцатиметровый лед, ломался на огромные куски и вздыбливался, сверкая острыми гранями.
Вал торосов был уже метрах в двадцати от радиорубки и неумолимо продвигался дальше. Его переднюю часть составляли самые крупные льдины, а вершину венчал громадный, почти правильной формы ледяной куб, выломанный изо льда какими-то уже совершенно фантастическими силами.
– Скорее к рации… трактор… руби кабель!.. – закричал Артур.
Трактор, как бодрая скаковая лошадь, рванулся с места и покатил к домикам. Туда уже бежали Виталий Прозоров, Толя Воробьев и Вадим Углев с топорами и ломами.
За несколько секунд перерублены все кабели, соединяющие домик с силовой сетью и антеннами. Под ударами ломов затрещал и зашатался с таким старанием сделанный тамбур.
На вертлюг трактора быстро накинули металлический трос, продетый под домиком. Судаков дал газ – и домик, освобожденный от многочисленных проводов и тамбура, двинулся прочь от опасного места.
Следя за отъезжающим домиком, я вдруг обнаружил, что не слышу треска и скрежета льда. Не веря себе, опрометью бросился за кают-компанию к обрыву.
Далеко внизу отсвечивала черная блестящая поверхность воды. Метрах в двадцати белела противоположная отвесная стена. Было хорошо видно, как она медленно удалялась.
Неужели нас наконец протащило через эту проклятую мель и мы снова на плаву? Я закричал и замахал руками. Подбежали ребята. Борис выстрелил из ракетницы. В красноватом свете ракеты перед нами предстала страшная и величественная картина разлома.
В черной воде медленно и безмолвно двигались голубовато-белые обломки бывшего ледяного острова с совершенно отвесными стенками. Их обгоняли бесформенные куски льда с рваными, изломанными краями, мелкая ледяная крошка. Все это проплывало мимо нас, исчезая в черноте ночи.
К десяти часам собрались в каюте. Надо же было так случиться, что именно в этот день Всесоюзное радио организовало для нас передачу с выступлениями наших родных. Несмотря на авральную обстановку, передачу слушали, поочередно меняясь у репродуктора. Прослушал своих – выходи работать, уступай место другому.
– Желаем вам счастливого дрейфа, крепкого льда! – доносится из кают-компании, сиротливо стоящей на краю шестиметрового обрыва, всего в пятнадцати метрах от линии разлома.
– Пусть ваша надежная льдина ведет себя нормально!
Знали бы они, какая она надежная… Однако нам еще повезло. Все могло быть хуже. Впрочем, успокаиваться рано. Артур отдает новые распоряжения:
– Эд, бери Вадима, Олега и еще раз обойдите обломок до берега. Проследите все трещины. Поставьте на них флажки метров так через сто.
Уходим. В кармане ракетница и несколько ракет (их у нас осталось немного). Начинаем с трещины за аэрологическим павильоном. Она идет прямо от разводья, достигая там ширины около метра, потом сужается сантиметров до тридцати и через полкилометра пропадает совсем. Прощупываем снег чуть ли не руками, но найти ее не удается.
По дороге к «берегу» обнаруживаем еще несколько трещин, расположенных параллельно первой.
К краю обломка подошли в том месте, где был наш выносной лагерь. Дали ракету. Припай всторошен. От наших палаток уже никаких следов.
Идем вдоль края. Здесь припай местами сохранился и есть пологий спуск на морской лед. Постепенно у нас складывается более полное представление об обломке, на котором мы оказались. Размеры его примерно километр в ширину и полтора в длину. Но если трещины разойдутся, придется нам куковать на обломке 200 на 300, а может быть, и меньше.
С момента выхода из лагеря прошло уже часа полтора. Пора возвращаться.
По возвращении, советуясь с Вадимом и Олегом, быстро набрасываю примерные кромки льдины. В каюту тем временем сходятся старшие групп. Докладываю обстановку.
– По-видимому, отсюда нужно уходить на другой край обломка, – говорит Леня. – Там хоть нормальный спуск на лед, не то что эта стенка. Будет еще ломать, сойдем на паковый лед.
– Нам тоже важно, чтобы на припай был спуск. А то с этого обрывчика много не наработаешь, – поддержал Вадим.
– А трактор через трещины пройдет? – спрашивает меня Артур.
– Вероятно. На дороге они, правда, до метра. Как, Толя?
– Попробуем проскочить.
– Тогда так, ребята, – подытоживает Артур. – Завтра будем переезжать. Сегодня свободные от вахт могут часа три-четыре поспать: день предстоит тяжелый. Олег, смени дежурного, – обращается он к Смелкову. – Обход лагеря каждый час.
– Особенно поглядывай за трещинами, – добавляет Вадим. – Не задышали бы.
Легли, не раздеваясь, и мгновенно заснули тяжелым сном.
ВЕСЬМА СРОЧНО / МОСКВА МАТВЕЙЧУКУ
ЛЕНИНГРАД ТРЕШНИКОВУ
6 ЯНВАРЯ ПРОИЗВЕЛИ ПЕРЕЕЗД ЛАГЕРЯ НА НАИБОЛЕЕ БЕЗОПАСНОЕ МЕСТО ТЧК НОВЫЙ ЛАГЕРЬ НАХОДИТСЯ РАССТОЯНИИ 150 МЕТРОВ ПРЕЖНЕГО РАСПОЛОЖЕНИЯ ЛАГЕРЯ ГИДРОЛОГОВ ТЧК ЗА СУТКИ ПЕРЕВЕЗЕНО ДВТЧК РАДИОСТАНЦИЯ ДИЗЕЛЬ ЧЕТЫРЕ ЖИЛЫХ ДОМИКА ЗПТ КОМПЛЕКС АЭРОЛОГИИ МЕТЕОРОЛОГИИ ЗПТ ПРОДОВОЛЬСТВИЕ ТЧК ИМЕЕМ ЗАПАС ПРОДОВОЛЬСТВИЯ 2 ТИРЕ 3 МЕСЯЦА ТЧК ПРОДОЛЖАЕМ РАБОТЫ ПЕРЕБАЗИРОВАНИЮ ЛАГЕРЯ ЗПТ СПАСЕНИЮ ОБОРУДОВАНИЯ ЗПТ ПРОДОВОЛЬСТВИЯ ЗПТ ГСМ ТЧК ВСЕ ЗДОРОВЫ ЧИЛИНГАРОВ
ЛЕНИНГРАД 94 / ВЕСЬМА СРОЧНО
ЧЕРСКИЙ СЕДЛЯРЕВИЧУ КОПИЯ
СП 18 РОМАНОВУ / СП 19 ЧИЛИНГАРОВУ
СВЯЗИ ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ УХУДШЕНИЕМ ОБСТАНОВКИ РАЙОНЕ СП 18 ЗПТ СП 19 ПРОШУ ВЫПОЛНИТЬ НАЛИЧИИ ЛУННОГО ОСВЕЩЕНИЯ ПОЛЕТ РАЙОН ЭТИХ СТАНЦИЙ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ СОСТОЯНИЕМ ЛЕДЯНОГО ПОКРОВА ТАКЖЕ ВОЗМОЖНОГО ОКАЗАНИЯ ПОМОЩИ ТЧК ВЫПОЛНЕНИЕ ЗАДАНИЯ ПРОШУ ПОРУЧИТЬ ЭКИПАЖУ ИМЕЮЩЕМУ ОПЫТ ЛЕДОВОЙ РАЗВЕДКИ ТЧК РЕЗУЛЬТАТЫ СООБЩИТЬ НА СТАНЦИЮ ЗПТ КРУПНОМАСШТАБНУЮ СХЕМУ НАПРАВИТЬ АВИАПОЧТОЙ ИНСТИТУТ ТРЕШНИКОВ
СП 19 ЧИЛИНГАРОВУ
22 00 МСК ВАМ ВЫХОДИТ БОРТ ЛИ 2 ПРОШУ ВОЗМОЖНОСТИ ПРОЙТИ ПОЛОСУ 2 ТИРЕ 3 РАЗА ТРАКТОРОМ ЗПТ ОБОЗНАЧИТЬ ЕЕ КОСТРАМИ РОМАНОВ
Весть о вылете самолета обрадовала и озаботила. Как принимать? Полосы нет. Подготовить ее не успеем. Может быть, не сажать? Но Романов сообщает, что может перебросить с восемнадцатой лебедку, несколько батометров – для гидрологов это необходимо.
Вызвал Быкова:
– Как думаешь, сумеем принять?
Толя задумчиво протирает очки:
– Поехали, посмотрим…
Сразу за лагерем нашли относительно ровную площадку. Она тянется вдоль края обломка.
– Метров шестьсот будет, – говорит Толя. – Вепрев посадит. Но надо катать.
Как назло, ломается трактор. А Ли-2 уже на подходе. Сажать или не сажать?
Чтобы скрыть волнение от ребят, вышел из радиорубки. Погода отличная. Метель стихла. Площадка отсюда кажется абсолютно ровной. На снегу – темные фигуры ребят, по моей ракете они должны зажечь плошки.
– Борт запрашивает посадочный! – распахнув дверь рубки, кричит Валерий.
– Эх, была не была!
– Сто шестьдесят градусов, – отвечаю и даю ракету.
Загораются костры. Самолет, сделав круг, заходит на посадку. Коснулся лыжами поверхности снега. Закачался на буграх. Несется прямо на гряду торосов.
«Черт, неужели врежется?»
Молодец, Вепрев! Прямо перед торосами самолет, взревев моторами, останавливается.
Обнимаюсь с Вепревым, Романовым, летчиками.
– Что, сломали остров?..
– Сила есть, ума не надо…
– Главное, ребята, сердцем не стареть, – говорит Лев Афанасьевич.
В домике не присесть. Все завалено ящиками с теплыми вещами и продуктами. Освобождаем место на столе, чтобы Илья мог расстелить карту ледовой разведки.
– Разломало вас по всем правилам, – говорит Илья. – Вокруг сплошная каша из обломков. Вам еще повезло – оказались на самом большом. Но большая часть острова цела. Дрейфует вслед за вами, в километре.
– Полоса на нем сохранилась?
– Не видел. Летели почти в темноте.
– Давайте, ребятки, закругляться. Нам еще Илью домой забрасывать, – озабоченно говорит Вепрев.
– Сейчас, только почту приготовим.
Ребята уже принесли кучу писем. Сажусь, быстро набрасываю записку в институт. В последней фразе прошу извинения, что сломали остров. Пусть знают, что мы не киснем. Для письма домой времени уже нет.
Короткий до предела разбег – и самолет в воздухе. Там, где он только что стоял, осталось несколько темных предметов: лебедка, ящики с батометрами и термометрами – подарок с СП-18.
СП-19 ЧИЛИНГАРОВУ
ПИСЬМА ПОЛУЧЕНЫ ИЗВИНЕНИЯ ПРИНЯТЫ СПАСИБО ВЫДЕРЖКУ СПОКОЙСТВИЕ ИНАЧЕ НЕ ОЖИДАЛ ТЧК КРЕПКО ОБНИМАЮ ВСЕХ СКОРО СОЛНЦЕ ПАГ
Дрейф продолжается.
Скоро солнце… После трех месяцев почти беспросветного мрака полярной ночи мы с нетерпением ждем дня, когда впервые у самого горизонта покажется его краешек. По расчетам Вадима, это должно произойти сегодня, тринадцатого февраля. Но с утра пуржит, небо сплошь затянуто облаками, и солнце – огромное, оранжевое – сияет лишь в кают-компании под большим, во всю стену лозунгом: «Солнце на лето – зима на мороз!»
А на следующий день вдали, под стынущими на морозе ледяными полями, мы увидели солнце. Вначале это была небольшая красная выпуклая линза, которая постепенно увеличивалась и наконец превратилась в шар. Он висел в морозной дымке около часа, а затем так же медленно ушел за горизонт.
А вечером в кают-компании нас снова встретило Красное Солнышко в облике Миши Судакова. Ему выпала нелегкая, но почетная обязанность: исполнять в наших домашних спектаклях женские роли. Бог знает, что было тому причиной: его круглое, симпатичное, открытое лицо или очень добродушный характер, но после блестяще сыгранной роли Снегурочки его амплуа утвердилось. В течение трех минут мы были свидетелями перебранки деда Мороза с Полярной Ночью:
– Отдай ключи от острова, – требовал Мороз Красный Нос.
– Накось, выкуси, – отвечала Ночь. – Куда вам без меня. Ночь – она всегда нужна.
Потом появился Миша в немыслимом головном уборе, с которого свисали желтые лохмотья поролона – символические солнечные лучи. Безнадежно махнув рукой, он заорал:
– Да здравствует Солнце, да скроется тьма!
И занавес упал.
В программе праздника, помимо спектакля, традиционного футбольного матча и не менее традиционного шашлыка по-островитянски, был еще языческий обряд – сожжение чучела Полярной Ночи. Но…
«Кого собираетесь жечь?» – вопрошал со стены манифест.
«Полярная Ночь, – продолжал Леня Васильев устами Фритьофа Нансена, – ты похожа на женщину, пленительно прекрасную женщину с благородными чертами античной статуи, но и с ее мраморной холодностью. В твои черные, как смоль, волосы, развевающиеся в пространстве по ветру, вплел свои сверкающие кристаллы иней…
Непорочная, прекрасная, как мрамор, гордая, паришь ты над замерзшим морем; сверкающее серебром покрывало на твоих плечах, сотканное из лучей северного сияния, развевается по темному небосводу…»
И сомнения поселились в наших душах. Во-первых, сжигать женщину – явно не по-рыцарски, а во-вторых… В самом деле, мы неоднократно кляли полярную ночь. Трудно строить, сложно наблюдать. В драматические моменты разлома темнота не давала возможности верно оценить обстановку, мешала, нервировала… И все-таки разве такой уж мрачной и беспросветной была для нас полярная ночь? Разве не любовались мы свечением льдов в ночи и неописуемыми по своей красоте сполохами северного сияния?
А звезды, необыкновенно крупные и чистые, висящие прямо над головой? Где и когда мы могли наблюдать подобное?
А ведь мы не автоматы, чтобы без переживаний фиксировать только температуру, осадки, движение льдов. Мы люди, попавшие в необычную обстановку и жадно впитывающие все, что есть вокруг.
И увиденное запечатляется надолго, может быть, навсегда. Так за что же нам предавать сожжению Полярную Ночь?
С восходом солнца появилась возможность осмотреть район вокруг нашего обломка. Мы отправляемся обычно по трое, захватив карабин, походную рацию «Недра» и несколько плиток шоколада. Бродим по несколько часов, каждый час выходя на связь с лагерем.
Так мы обнаружили, что большая часть нашего острова, оставшаяся целой и невредимой, дрейфует вместе с нами в едином массиве. До нее километра три пути через всторошенные поля, трещины и обломки нашего айсберга. Обломков этих великое множество. Самых различных размеров: от двадцати до пятисот метров, и самой разнообразной формы. Пространство между ними уже схвачено льдом толщиной до пятидесяти сантиметров, поэтому мы добираемся до основной части острова, либо перелезая с обломка на обломок, либо двигаясь между ними в извилистом лабиринте ущелий.
Некоторые обломки встали на «попа» и поражают причудливыми очертаниями. Тут можно увидеть и ледяное изваяние сфинкса, и ростры кораблей, и терриконы угольных шахт. Именно угольных. Переворачиваясь при разломе, обломки острова захватили грунт, и сейчас среди сверкающих на солнце ледяных полей они подобны скалистым породам. Может быть, именно такие обломки ледяных островов и принял промышленник Санников за неведомую землю.
Наши поиски привели к более прозаическому, но тем не менее очень важному для нас открытию. Мы обнаружили, что наша взлетно-посадочная полоса и основные склады горючего на острове целы и невредимы. Оставшаяся часть острова по-прежнему впечатляет своими размерами и выглядит значительно надежнее нашего обломка. Кроме того, с выходом на глубины опасность разлома острова исключается – мели мы миновали.
– Быть нам снова на острове!
Трудно сказать, кто первым высказал эту мысль, но постепенно она овладела всеми. Стало ясно, что наш относительно спокойный период жизни на обломке подходит к концу и впереди – новое переселение.
Переезжать нам, в общем, не хочется. Снова ломать уже построенные лаборатории, разбирать домики, все раскладывать буквально по досочкам и потом перебираться за три-пять километров и строиться заново. Но в глубине души каждый понимает, что переселяться надо. Ведь на нашем обломке не принять Ил-14, а это значит – не осуществить весенний завоз продовольствия и оборудования, не обеспечить нормальную жизнь не только себе, но и смене. Словом, когда из института пришло указание о переезде, мы были уже внутренне подготовлены.
В начале марта в голубом, совсем весеннем небе появились самолет Ли-2 и вертолет Ми-4. Сделав круг над станцией, самолет (он был «обут» в лыжи) приземлился на небольшой полосе. Вертолет сел прямо у домиков.
Впервые после долгого перерыва в нашей кают-компании появились незнакомые люди. Впрочем, так ли уж незнакомые? Еще у самолета я приметил как всегда щегольски одетого Льва Афанасьевича. Мы обнялись.
– Был в Москве, звонил твоим. Тебе тут сразу два письма. Увидеть, к сожалению, не смог. Письма привезла сестра, оставила в гостинице.
Я сразу выключился. Ребята обступили летчиков, интересуются, как там, на материке. Я их не слышу. Я читаю письма от мамы и сестры…
Мать, сестра и я – такой была небольшая наша семья. Отца я не помню. Он ушел в сорок первом, и месяца через три в буфетный ящик, где хранились письма отца, легло извещение. В нем были зачеркнуты слова «в боях за социалистическую Родину пал смертью храбрых», а сверху кто-то надписал «пропал без вести». Когда я стал постарше, я прочел письма отца – и понял, что мой отец не мог пропасть без вести. Не такой он человек. И если он погиб, то только смертью храбрых. И хотя миновало столько лет, мама до сих пор ждет отца. А я уже не жду, ведь миновало столько лет.
Незадолго до отъезда сюда в ленинградском сквере ко мне подбежал мальчишка:
– Дядя, – сказал он, раскрывая ладонь, – ведь правда это старинная монета? – И протянул мне монету тысяча девятьсот сорок первого года.
Тем временем у Артура уже идет бурное обсуждение этапов переезда. Наш начальник добивается у Седляревича разрешения перевозить домики с помощью вертолета целиком, на так называемой внешней подвеске.
– Вы понимаете, что иначе мы должны будем разобрать все до щитов! Все домики! – хватается он за голову.
Но Седляревич неумолим.
– У нас нет автосцепа, а без него таскать на внешней подвеске нельзя. Угробим и машину, и людей.
План переезда обсуждается уже более спокойно. В первую очередь на остров перебрасывается дизельная (здесь пока поработает аварийный движок) и кают-компания. Потом пойдут домики, продукты, научное оборудование, все до последней доски.
Через пару дней я в числе первых шести человек был переброшен в новый лагерь, который можно было назвать так пока еще условно. На нетронутой снежной белизне стоял только один домик и собиралась дизельная. Строились на относительном возвышении, как и в первом лагере; во всю длину улицы вставал «механико-отопительный комплекс», а напротив – наши дома. За домами шло пологое понижение к краю острова, плавно переходившее в припайный лед. Там должны были разместиться наши гидрологические палатки.
– Еще один абориген, – встретил меня Виталий Прозоров, назначенный комендантом нового лагеря. – Ну, давай, включайся.
– А чем занимаемся?
– А всем. Только начинаем ставить домик – летит вертолет. Бежим разгружать. Потом снова за домик… Так и бегаем туда-сюда. И грузчики, и плотники…
– Вертолет ведь, как стрекоза, – замечает Гена, – то там сядет, то здесь. А лету две минуты…
В дизельной возятся механики и Олег. Толя очень доверяет Олегу и на сборку дизельной просит именно его. Контакт у них полный.
– Что, и тебя к нам? – встречают они меня. – Мы здесь, как на хуторе. Вечерком без света, без клуба. Это они там фильмы крутят.
– Летит! – услышали мы.
– Опять на разгрузку…
Вместительное брюхо вертолета нафаршировано до предела. Вытаскиваем щиты от кают-компании, ящики с приборами, узлы с постелями, ведра и тазы. Там, на осколке, ребята стараются, чтобы ни один кубический сантиметр вертолета не пустовал.
– Ну, до следующего, – говорит Cepera Гусев, командир вертолета. – На обед полетите?
– Сами готовим…
Вечереет. Теперь уже можно говорить так. День и ночь приобрели нормальные «материковые» очертания. Закатывается солнце – видишь, как постепенно сгущаются сумерки.
На обломке замерцали огни станции. Как-то уютнее на душе, когда видишь, что здесь, среди льдов, есть еще один островок жизни.
Мы пока в темноте. Дизель будет работать только завтра, а пока Миша вдохновенно трудится над обрезками пенопласта, мастеря из них канделябр. Рядом в помещении бани едко чадят газовые горелки таганка, и при их слабом синеватом свете Гена готовит нехитрый ужин: сардельки и отварная курица, по половине на брата.
Гена разливает по мискам бульон. Усталые и размягченные, мы вспоминаем о доме, о Питере…
– Что-то мои давно молчат. Мотаются, наверное, из Борка в Питер и обратно.
– А сколько телеграмм в месяц ты получаешь?
– Три, каждые десять дней…
– Ну, ты даешь! – удивляется Толя. – Я всего три телеграммы получил за все время. А что писать? Я знаю, что там все в порядке, а Мария – что здесь.
– Меня тоже Нина не балует, – вставляет Виталий. – Помню, в Антарктиде на «Востоке» всем телеграммы «скучаю, люблю, жду», а мне как диспетчерские – ничего лишнего. Когда приехал, говорю: «Что ж ты так?» А она мне: «Я тебе лучше здесь все скажу»…
Олежка молчит. Судя по тому, сколько писем он получает с улицы Верности от Н. Смелковой, дело не обходится одними диспетчерскими. Но ведь и года нет, как они поженились, а прожили и того меньше. Все лето проплавал он в ледовом патруле в Чукотском море, а потом сразу сюда.
Разговор переходит почему-то на музыку, на филармонию. Наверное, из-за Гены. Он ведь у нас меломан. Потом разошлись по домикам.
Утром мороз до сорока градусов. Вода в умывальнике ледяная. Быстро завтракаем и снова за работу.
– Сегодня нужно запустить дизель и поставить каюту, – сказал за завтраком Виталий. – Поднажмем, ребята!
Механики и Олег возятся у дизельной. Мы втроем: Гена, Виталий и я – готовим щиты кают-компании к сборке.
Отсюда, с пригорка, нам видно, как над лагерем повисла стрекоза вертолета. Через пару минут он над нашими головами. Гена вскакивает и бежит показывать место посадки. От винтов снежный вихрь. Срываются с места и несутся прямо на нас щиты. Каждый из них больше сотни килограммов.
– Давай за домик! – кричит Виталий. Мигом скатываемся. И вдруг видим, как от вертолета к нам бросается Гена, но в ту же минуту тяжелый щит от пола каюты плашмя бьет его по спине. Винты еще крутятся, но из вертолета уже выпрыгивает механик. Почти одновременно подбегаем к ничком лежащему доктору.
– Гена, ты живой? – кричит Виталий.
Гена стонет. Лицо у него красное, запорошенное снегом. Осторожно на ватнике переносим его в домик, кладем на раскладушку. Он приходит в себя, слабой улыбкой старается подбодрить нас.
– Где больно?
– Под лопаткой… Наверное, сильный ушиб…
– Может, перелом?
– Ушиб, да не волнуйтесь, ребята…
Но Гену начинает бить озноб. Что же делать? Прибежал из дизельной Олег.
– Давай дадим коньяку…
Открыв бутылку, я наливаю полкружки и протягиваю Гене. Сделав глоток, он морщится и отдает обратно:
– Не хочется…
Мы подавлены. Раз коньяк не идет – дело плохо. Виталий от растерянности чуть не выплеснул коньяк в умывальник.
– Ты что, очумел? Это ж коньяк! Давай за его здоровье.
Под ворохом шуб Гена постепенно согрелся и уснул.
– Ну, пошли, ребята, работать. Может, все обойдется.
Вертолет уже снова над станцией. Прилетел Артур.
– Что там с Геной?
– Сильный ушиб. Сейчас спит.
– Как же вы так?
Что тут скажешь…
– Обед вам пришлем. Валя приготовит. Ничего, ребята, осталось немного. Еще пару дней – и переберемся все. Сегодня Леня с Валерой уже начнут монтаж рации здесь.
Нами овладела рабочая злость. И хоть за день мы порядком устали, решили работать и ночью. Дизель уже стучит. Правда, Толя не совсем доволен его стуком, нет четкого ритма, и он возится с ним и выслушивает, как врач. Но свет уже есть и, поставив на снег прожектор, мы продолжаем собирать каюту.
Гене лучше. Виталий, следуя его указаниям, наложил ему на грудь тугую повязку, и Гена даже рвется помогать нам. Неугомонный наш доктор… Впрочем, понять его можно. У всех у нас сейчас подобное состояние: делать, делать, делать, чтобы быстрее начать нормальную жизнь.
– Стресс, – так определяет наше состояние Гена. Но руки уже отваливаются. Даже Олежка Смелков, богатырь, мастер спорта по гребле, сокрушается:
– Ну надо же, руки выше плеч поднять не могу. Никогда такого не было.
Там, на осколке, ребятам не легче, а, пожалуй, еще сложнее. Помимо погрузки и разгрузки на их плечах еще наблюдения, которые станция не прекращает.
Резко звонит будильник. Я вздрагиваю и, очнувшись от дремоты, соскакиваю со «второго этажа» на пол. Останавливаю будильник и оглядываюсь. Вадим, конечно, тоже проснулся. Молча лежит с открытыми глазами. С утра ему предстоит тяжелая работа: разбирать домики и грузить на вертолет, выполнять астрономические наблюдения, а здесь каждые три часа звенит будильник, зажигается свет, хлопает дверь. Какой уж тут сон? Но ничего не поделаешь. В домике гидрологов, который будет перебрасываться последним, временно оборудован метеорологический кабинет. И вторую неделю я один каждые три часа веду наблюдения за погодой по полной программе. Виталий в новом лагере занимается сборкой домиков.
От постоянного недосыпания голова как чугунная. Выхожу из домика. От морозного воздуха перехватывает дыхание. Полная луна освещает местность призрачным бледным светом. На снегу четкий силуэт вертолета. Рядом с ним бесформенной грудой лежат щиты и ящики, приготовленные с вечера для погрузки.
Записываю показания приборов. В домике, составив сводку, звоню на рацию. К телефону долго никто не подходит. Наконец трубка снята. Слышу сонный голос Леонида Васильева:
– Слушаю…
– Девяносто девять, семьсот семьдесят два, – начинаю я диктовать текст.
Вадим тяжело вздохнул и заворочался на нарах. Закрыв трубку рукой, я снизил голос почти до шепота:
– Что-что? – сонно раздавалось в трубке. – Миша, ты уснул, что ли?
– Ноль, ноль девять, ноль три, – тем же полушепотом повторил я как можно отчетливее.
Телеграмма наконец продиктована. Снимаю с себя кожаную куртку и лезу на «второй этаж». Можно подремать еще два с половиной часа.
По нолям Москвы следующий срок наблюдения. Затем начнется рабочий день. Сегодня нужно демонтировать метеоплощадку, упаковывать приборы… Я медленно проваливаюсь в темноту.
И вот наконец настает этот день, 17 марта, когда в новом лагере собирается последний домик и переезд заканчивается. Последним, как и положено начальнику, обломок покидает Артур. Как всегда, по утрам мы на связи:
– Балаклава, Балаклава, я лагерь, я лагерь, – слышу я.
– Простите, но это я лагерь, а Балаклава теперь уж вы. Как поняли?
– Ну, как там, Эд, заканчиваете?
– Все в норме, все в норме…
– Сегодня передача для станции. Скажи Лене, пусть все обеспечит. До встречи!
Близится время передачи. В каюте еще нет трансляции, поэтому колокольчик динамика прямо на свету. Мороз тридцатиградусный, но это никого не пугает.
«Внимание, внимание! Говорит Москва… Вызываем дрейфующую станцию „Северный полюс 19“…»
В воздухе гул вертолета. Он плюхается на землю, и от него бегут Артур, Вадим, Толя Воробьев.
– Скорее! Уже начали…
А репродуктор звучит голосами родных, выплескивает песни, и только мы стоим вокруг в молчании. Вроде бы все вместе – и в то же время каждый сам по себе. И не здесь, не с нами сейчас Олег Смелков, а там, в Ленинграде, рядом со своей Наташкой. Широкая улыбка на лице Володи Волдаева – говорит мама.
– Радиотехник Валерий Константинович Кривошеин, – звучит голос диктора, – с вами будет говорить ваш друг Галина.
– Женщина – друг человека, – бросает кто-то. Но смешок сразу гаснет.
Темнеет. Над нами звезды.
– Пошли, возьмем звездочки, – говорит мне Вадим.