ЛЕЙТЕНАНТ МОНТЕГЮ ВЕРЛИНГ стоял у поручней среза квартердека «Горгоны», уперев руки в бока, и наблюдал за группой моряков, ползавшим перед ним по рострам спардека. Один из двух корабельных катеров раскачивался под грузовым гаком, как неуклюжий кит, боцман Хоггетт размахивал кулаком, а его голос легко перекрывал шум других работ и лязг такелажных блоков.

— Это не займет много времени.

Верлинг тихо выругался, когда один из моряков поскользнулся и упал на мокрый настил. Всю ночь шел дождь, и теперь, после пасмурного полудня, погода практически не улучшилась. Плимут был почти скрыт туманом, то тут, то там виднелись шпили или крыши, похожие на выступающие над водой рифы.

Болито также наблюдал за катером, который устанавливали на кильблоки. Наконец-то все расставили по своим местам, и большая часть мусора, оставшегося после ремонта, исчезла. Оставалось еще кое-что закрепить и натянуть брезентовые навесы, чтобы защитить от дождя лакокрасочные покрытия и свежую смолу. Порядок на палубах уже был наведен, припасы и запасное оборудование разложены по кладовым, с палуб убрали хлам и то снаряжение, которому было место в других частях корпуса.

Он попытался подавить зевок, удивленный тем, что смог заставить себя проснуться и выйти на палубу при звоне корабельной рынды. Он повернулся, выглянул поверх коечной сетки с аккуратно свернутыми гамаками, и холодный воздух обдал его лицо влагой. Даже это не оживило его, и он испытывал болезненный спазм в шее. В дальнем конце якорной стоянки сквозь туман виднелись мачты большого трехпалубного судна. Это был флагманский корабль; он мог даже смутно разглядеть цветовую гамму его флага. Но основная часть корпуса корабля оставалась скрытой в тумане. Он вздрогнул при воспоминании о вчерашнем, но быстро воспрял духом. Неужели это было только вчера? Возможно ли такое?

— Майна помалу! Аккуратней там! — Голос Хоггетта казался еще громче в это сырое утро.

Катер начал опускаться, люди на талях напряглись, ноги каким-то образом держались на скользком настиле.

— Стоп травить!

Он услышал, как Дэнсер застонал.

— Моя голова, Дик. Мне так паршиво!

Даже воспоминание об экзамене блекло в памяти, как быстро исчезающий сон. Только некоторые моменты оставались ясными: три фигуры за столом. Пустой стул. И внезапное, ошеломляющее появление адмирала. Пожалуй, самыми яркими в памяти остались рукопожатия. Желаем вам скорейшего продвижения по службе!

Потом возвращение на «Горгону», встреча со шлюпкой, полной пьяными — судя по доносившимся голосам — матросами с какого-то торгового судна. Они с Дансером не могли удержаться от смеха, слушая ругательства, которыми осыпал их рулевой.

Затем полная тишина «петушиной ямы» — кто-то склонялся над тетрадями, изучая (или делая вид, что изучает) записи, кто-то спал или делал вид, что спал —  нарушилась, когда все они вскочили на ноги: традиционное мичманское приветствие любому успешному кандидату на продвижение по службе.  Появились припасенные напитки, которые варьировались от дешевого портвейна до приличного коньяка, дополненные пивом из общего бочонка, а в завершение праздника был устроен шуточный бой под названием «На абордаж!». Пришлось прибегнуть к угрозам физической расправы со стороны констапельской, чтобы утихомирить празднование.

Болито откашлялся, или попытался это сделать. Ему передали распоряжение капитана явиться в капитанский салон.

Верлинг махнул боцману, когда катер аккуратно сел на кильблоки. На новой краске не было ни малейшего следа.

Он обратился к мичманам:

— Капитан скоро отправится на «Посейдон». Адмирал созвал всех старших капитанов на совещание. Что-то вот-вот произойдет. — Он критически оглядел мичманов. — В данных обстоятельствах, я полагаю... — Он не договорил.

Болито снова подумал об адмирале, о его руке на плече. У меня есть дела на берегу. Надвигаются некие события. Было ли это настоящей причиной, по которой он прервал экзамен?

Что могло произойти? Он вспомнил сарказм Гревилла, его отказ пожать ему руку.

Он упомянул об этом Дансеру, но тот отмахнулся, сказав: «Гревилл пожал мне руку, но я мог бы обойтись и без этого! Я до сих пор не помню и половины из того, что я им сказал. Я был как в тумане». В конце концов, у них это было действительно общее. Они обнялись, радуясь друг за друга.

И вот теперь им предстояло встретиться с капитаном. Прошло столько времени, а он оставался далеким, почти неизвестным. И все же без него, без его присутствия ничто не имело смысла. На любой церемонии или учениях с парусами и пушками он всегда находился на квартердеке, обычно рядом с Верлингом, который был как бы продолжением его самого. Он был там, чтобы объявить о любом достижении корабля или даже отдельного индивидуума, он зачитывал Военные Артикулы[10] перед назначением наказания.

Болито однажды слышал, как друг его отца говорил, что, когда королевский корабль находится вдали от флота и адмиральских шеврон, все, что отделяет капитана от хаоса — это Артикулы и шеренга морских пехотинцев перед офицерскими помещениями. И еще он помнил быстрое возражение своего отца: «Все будет зависеть от личности капитана!»

Только вчера... и все же он почувствовал перемену в себе, почувствовал пристальное внимание младших мичманов. Как будто он олицетворял что-то, какую-то возможность, которая больше не казалась им недоступной. Каково это — быть одним из них? Он все еще боролся со своими эмоциями и стремился постигнуть перспективу нового будущего.

Верлинг вытащил часы.

— Я отведу вас в командирский салон. — Он снова осмотрел их. — Вчера кое-кто не смог удовлетворить Всевышнего. — Он был серьезен. — Не уверен, какое я принял бы решение!

Они последовали за ним, не совсем успокоенные.

Капитан Бивс Конвей стоял у небольшого письменного стола, застегивая манжеты рубашки. Его парадный мундир висел на спинке стула, шляпа лежала рядом. Он готовился к встрече с адмиралом.

На входе в приемную они миновали вышедшего от капитана хирурга «Горгоны» — сутулой фигуры неопределенного возраста с тонким, почти безгубым ртом. Болито слышал, как некоторые старые матросы говорили, что, если ты попадешь к нему в руки, он скорее похоронит тебя, чем вылечит, но так говорили о большинстве хирургов. Он задумался, что же тот делал у капитана. Было заметно, что Конвей иногда напрягал одно плечо, как сейчас, когда он натягивал пальто. Ричард слышал, что Конвей получил ранение во время карибской кампании против французов, хотя кое-кто намекал на дуэль, конечно же, из-за дамы.

Он заметил, что в салоне есть еще один человек, примостившийся на рундуке у двери — старшина капитанского катера. Крупный, властный мужчина, всегда подтянутый и сразу узнаваемый в своем сюртуке с золотыми пуговицами и нанковых бриджах, он, казалось, приходил и уходил, когда ему заблагорассудится. Скорее как надежный товарищ, чем как подчиненный.

Он держал в руках обнаженную абордажную саблю, медленно проводя тряпкой вверх и вниз по лезвию, и коротко взглянул на мичманов, но не более того. Он был своим. Они были просто посетителями.

Конвей улыбнулся:

— Вы хорошо справились, оба. Не уронили честь корабля.

— Я вернусь, как только понадоблюсь, сэр, — сказал Верлинг.

Дверь за ним закрылась. Болито заметил, что, когда они входили в приемную, он обратился к часовому-морпеху по имени. Хорошее расположение или продуманная тактика? Узнать наверняка было невозможно, но Болито предположил, что это достаточно редкое явление. Он знал нескольких офицеров, которые никогда даже не задумывались о том, чтобы запомнить имя и сопоставить его с лицом нижнего чина.

Он слышал, как Верлинг тихо упрекал одного из старших мичманов, который потом перешел на другой корабль: «Они люди из плоти и крови. Помните об этом, хорошо?»

Болито задавался вопросом, прошел ли он экзамен Верлинга или провалил его.

Внезапно капитан произнес:

— Минутку, — и поманил мичманов к себе. — Подойдите и посмотрите, как «Кондор» расправляет паруса — зрелище, которое никогда не оставит равнодушным ни одного настоящего моряка!

Они последовали за ним к кормовым окнам, которые простирались от борта до борта, и панорама кораблей на якорной стоянки виделась сквозь покрытые солью стёкла как незаконченная картина.

И на ней — фрегат «Кондор», марсели и стаксели уже поставлены и наполняются ветром, который разгоняет морской туман, его флаг и вымпел на флагштоке расправлены и блестят, как металл, на фоне облаков.

Вчера. Капитан флагманского корабля нетерпеливо крутился в кресле в своем салоне, оценивая море и погоду. Ему не терпелось выйти в море. И неудивительно.

Он вздрогнул, когда Конвей спросил:

— Вы представляете себя ставшим однажды командиром фрегата, Болито?

— Если мне представится шанс, сэр... — Он не договорил.

Конвей подошел ближе, наблюдая, как сокращаются очертания «Кондора», когда он меняет курс в сторону открытого моря, и проронил:

— Не ждите, пока вам представится шанс. Возьмите сами. Или это сделают другие.

Он резко повернулся и зашагал по каюте. Болито хотелось запомнить этот момент, дорожить им. Это был капитан, которого он, возможно, больше никогда не увидит. Возможно, он был старше, чем ему казалось, но мужественный и энергичный, чего не могли испортить ни седые пряди на висках, ни «гусиные лапки» вокруг глаз.

Конвей сказал:

— Слава Богу, этот чертов ремонт почти закончен. — Он оглядел каюту, возможно, не замечая ее, или видя так, как они еще не могли понять. — Наша леди снова будет в форме и готова к выходу в море, когда я и первый лейтенант выскажемся по этому поводу. После этого... — Он коснулся стула, засмотревшись на постоянно меняющуюся панораму. — Кто знает?

Выражение его лица изменилось, теперь оно казалось сердитым и смущенным. Он сказал почти резко:

— Я хочу попросить вас об одолжении. Я и так отнял достаточно как вашего времени, так и служебного.

Болито увидел, как Дансер вцепился в складки своего мундира — еще одна привычка, которую он уже знал, а иногда и понимал. Это случалось, когда тот был удивлен или тронут чем-то, чего не ожидал.

Капитан Бивс Конвей, опытный пост-кэптен, который участвовал в боевых действиях и служил во многих водах, где «Юнион Джек» вызывал уважение, хотел попросить мичманов об одолжении?

Внутри массивных шпангоутов остальной корабельный мир продолжал функционировать без изменений. Трели боцманской дудки и выкрикиваемые команды, слишком приглушенные, чтобы их можно было различить. Скрежет снастей, когда на борт поднимали очередную партию припасов или оборудования. Корабль готовился к выходу в море. Это было то, о чем Конвей заботился больше всего. Возможно, это было все, о чем он заботился.

Он сказал:

— Вскоре вы покинете «Горгону» для выполнения краткосрочного задания. — На его лице появилось подобие улыбки. — Это не будет похоже на ваше дерзкое приключение с таможенной службой, Болито. Полагаю, что в тот раз командовал ваш собственный брат. Казалось бы, семейное дело. — Улыбка исчезла с его лица. — Но это сослужит вам хорошую службу, когда вы, наконец, получите повышение. Мистер Верлинг ознакомит вас с деталями.

Неожиданная мысль пришла как внезапный удар, прилетевший непонятно откуда. Неужели Конвей покидает корабль, отказывается от командования? Ведь это было все, чем он жил.

— Завтра утром к нам присоединится новый мичман. Его зовут Эндрю Сьюэлл, ему пятнадцать лет. — Он перевел взгляд с одного на другого и внезапно расслабился, как будто с него свалился какой-то груз. — Просто мальчишка по сравнению с вами, бывалыми моряками. Ему есть чему поучиться, и самым заветным желанием его отца было, чтобы он последовал традициям своей семьи и стал морским офицером. Его отец был моим большим другом, возможно, лучшим из моих друзей, но, увы, теперь он мертв... Просто протяните ему руку помощи, когда это потребуется. Вы сделаете это? — Это прозвучало как вызов. — Ради меня?

Болито вздрогнул, когда Дансер спросил:

— Это его первый корабль, сэр?

— Нет, не первый. Он прослужил два месяца на «Одине», у капитана Гревилла, а до этого — на «Рамиллисе», в составе Дуврской эскадры.

Он переводил взгляд с одного на другого.

— Судя по рапортам о вашем поведении, а также по тому, что я видел лично, я знаю, что вы хорошо подходите для своей профессии. Возможно, потому, что вы из совершенно разных слоев общества, или вопреки этому. Можно сказать, что молодой Эндрю Сьюэлл совершенно неподходящий человек, жертва обстоятельств.

Он пожал плечами, и Болито заметил, как на его лице отразилась боль.

За дверью морпех топнул ногой. Должно быть, вернулся Верлинг.

Конвей сказал:

— Мой старый друг мертв. Это последнее, что я могу для него сделать, и, возможно, самое малое.

Появился старшина его шлюпки со шляпой под мышкой и саблей Конвея в руке. Без слов, словно между ними было взаимопонимание.

Дансер уточнил:

— Мой отец был категорически против моего поступления на морскую службу, сэр.

Болито добавил:

— А у меня не было выбора, сэр.

Конвей поднял руки, и старшина ловко закрепил саблю на поясе.

— Да будет так, и я благодарю вас. Юный Эндрю должен усвоить, что необязательно покидать свою среду, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. — Он серьезно пожал руки им обоим. — Да сопутствует вам удача.

Он полуобернулся, словно не желая уходить. Старшина уже ушел, и на полотняной двери застыла тень Верлинга.

— Когда вернетесь на корабль, вас, возможно, будут ждать новые приказы. Если нет, то наберитесь терпения.

Он приподнял шляпу и заметно расправил плечи. Он снова был командиром.

Двое мичманов молча ждали, прислушиваясь к выкрикиваемым командам и, наконец, послышался сигнал, который означал, что катер Конвея отвалил от борта. Затем Дансер пробормотал:

— Куда бы меня ни послали, я никогда его не забуду.

Они молча покинули капитанский салон, миновали того же часового-морпеха, забыв об усталости, головных болях и больного горла.

Болито подумал о том, что им предстоит сделать на переходе, о котором упоминал Конвей. Вероятно, помочь перевести какое-то судно на другую стоянку для переоборудования или капитального ремонта. И после этого... — он взглянул на Дансера — им предстояло расстаться. Такова была флотская судьба.

Как и Конвею. Прощаться — самая тяжелая обязанность из всех.