МИЧМАН РИЧАРД БОЛИТО вскинул руку к глазам, закрывая их от яркого солнечного «зайчика», отраженного от плескавшейся у борта воды. Он пропустил двух матросов, которые, пошатываясь, прошли мимо него, наполовину неся, наполовину волоча какие-то завернутые в парусину громоздкие предметы к трапу, ведущему на залитую солнечным светом открытую палубу. После полумрака межпалубного пространства «Горгоны» это только усиливало ощущение нереальности происходящего.

Он успокоил себя. Еще один обычный день. Во всяком случае, для большинства людей.

Он взглянул на свою форменную одежду, лучшую из того, что имелось у него. Ему захотелось улыбнуться. Это была единственная форма, которая могла выдержать проверку и не вызвать критики. Он стряхнул несколько волокон пакли, которые собрал где-то по пути с «петушиной ямы» — кокпита, мичманского дома на «Горгоне», где он жил последние полтора года.

Неужели это все? Он еще раз глубоко вздохнул. Он был готов, и это был не просто еще один обычный день.

Он вышел на главную палубу, привыкая к шуму и внешней неразберихе корабля, проходящего крайне необходимый капитальный ремонт. Долота и ручные пилы, постоянный стук молотков в глубине корпуса, а в то же время высоко над палубами копошились, словно обезьяны, люди, ремонтируя мили стоячего и бегучего такелажа, который давал жизнь боевому кораблю и приводил его в движение парусами. И вот теперь все было почти закончено. Тошнотворный запах смолы и краски, кучи ненужных снастей и деревянных обломков скоро станут проклятым воспоминанием. До следующего раза.

Он окинул взглядом ближайшие восемнадцатифунтовые пушки — элегантные, презирающие царящий вокруг беспорядок, — черные дула которых уткнулись в крышки портов. Потом перевел взгляд дальше — на окрестности, четко очерченные в утреннем свете: крыши и башни старого Плимута, изредка блестевшие на солнце стекла. А за ними — знакомые холмы, в этот час скорее голубые, чем зеленые.

Он старался не ускорять шаг, боясь показать, что все изменилось только из-за этого конкретного дня. Новый 1774 год наступил всего несколько дней назад.

Но все было действительно по-другому.

Он прошел мимо нескольких матросов, укладывавших в бухты фалы. Ричард знал их достаточно хорошо, но теперь они казались ему чужими. Он подошел к парадному входному порту, по которому капитан под звуки боцманских свистков покидал корабль и возвращался на него, а важных гостей встречали со всеми церемониями, положенными королевскому кораблю. Сюда допускались и офицеры, вхожие в кают-компанию, а мичманы только тогда, когда они несли службу на этом посту.

Ричарду Болито еще не исполнилось восемнадцати, и ему хотелось смеяться, кричать, разделить свое состояние с кем-то, кто был свободен от сомнений или зависти. Как гром среди ясного неба, всего за несколько дней до этого поступило известие: назначен экзамен, который, как знал каждый мичман, был неизбежным. Нетерпение, испуг, даже боязнь: он мог принять его со всеми этими эмоциями или совсем без них. Его судьбу будут решать другие. Пройдя испытание, он подчинится их решению, и в случае успеха получит королевский патент и совершит грандиозный шаг от мичмана до лейтенанта.

Ричард бросил взгляд на шхуну, проходившую примерно в полукабельтове от их траверза. Ее паруса были полны ветра, и, хотя воды Плимут-Саунда были еще спокойны, крупная зыбь с моря поднимала стройное судно, словно оно было игрушечным.

— А, вот и вы, мистер Болито.

Это был Верлинг, первый лейтенант.

Возможно, он собирался сесть в шлюпку, выполняя какое-то поручение капитана — маловероятно, чтобы он покинул корабль по какой-либо другой причине в такое время, как это. С рассвета и до заката он всегда был востребован, руководил рабочими группами, ежедневно, даже ежечасно проверял ход работ на верхней и нижних палубах, ничего не упуская. Он был первым лейтенантом, и об этом не следовало забывать.

Болито прикоснулся к шляпе:

— Есть, сэр.

Он пришел раньше назначенного времени, и Верлинг этого ожидал. Он был высоким и худощавым, с крупным крючковатым носом, который, казалось, направлял его безжалостный взгляд прямо на любой недостаток или проступок в окружающем мире. Его мире.

Но сейчас его появление было неожиданным и несколько нервировало.

Верлинг повернулся спиной к горстке несущих повседневную вахту у входного люка: морским пехотинцам в их алых мундирах и белых перевязях через плечо, помощнику боцмана с серебряной дудкой, готовому немедленно подать сигнал или отдать любую команду по первому приказу. Юнги-фалрепные, нарядные в своих клетчатых рубашках, были достаточно проворны, чтобы спрыгнуть вниз и помочь любой шлюпке, подходящей к борту. И вахтенный офицер, который сосредоточенно изучал журнал убытий и прибытий и хмурился — без сомнения, ради Верлинга.

Болито понимал, что его мнение несправедливо, но ничего не мог с собой поделать. Лейтенант был новичком на корабле, и свое звание получил недавно. Он был мичманом всего несколько месяцев назад, но по его поведению этого никак нельзя было сказать. Его звали Эгмонт, и его уже люто ненавидели.

Верлинг сказал:

— Запомните то, что я вам скажу. Это не соревнование и не официальное подтверждение вашей общей эффективности. Об этом будет сказано в рапорте капитана. Все гораздо серьезнее, намного серьезнее. — Его взгляд на мгновение скользнул по лицу Болито, но, казалось, охватил его целиком. — Решение примет Комиссия, и это решение окончательное. — Он едва заметно пожал плечами. — По крайней мере, в  этот раз.

Он дотронулся до брелока от часов, свисавшего из кармана брюк, но не взглянул на него. Он изложил свою точку зрения.

— О, значит, и вы не забыли, мистер Дансер. Я рад это видеть, сэр.

Словно в подтверждение, на баке пробили восемь склянок.

— Внимание на верхней палубе! Равнение на корму!

Раздались трели боцманской дудки, а со стороны донесся размеренный рев трубы. Поднимались флаги, с берега и с флагманского корабля наблюдали в подзорные трубы, желая убедиться, что никто и ни одно судно не застигнуто врасплох.

Мичман Мартин Дансер медленно выдохнул и кивнул своему другу:

— Пришлось вернуться в кокпит, Дик. Забыл о своем талисмане именно сегодня!

Это была маленькая, гротескная фигурка, больше похожая на демона, чем на символ удачи, но Дансер никогда не расставался с ней. Болито впервые увидел ее после стычки с контрабандистами. У Дансера все еще не сошли синяки, но он утверждал, что его «защитник» спас его от гораздо худшего.

Верлинг добавил:

— Желаю вам всего наилучшего. Мы все желаем. И помните об этом, вы оба. Вы выступаете за себя лично, но в то же время вы представляете этот корабль. —  Он позволил себе слегка улыбнуться. — Вперед!

— Катер у борта, сэр!

Болито улыбнулся другу. Было совершенно справедливо — после всего того, что произошло, — что они сегодня были вместе.

Лейтенант Монтегю Верлинг наблюдал, как они спускаются на стоявший под трапом катер. Интересно, неужели и он был когда-то таким?

— Отдать фалинь! Оттолкнуть нос!

Катер, подхваченный течением, отвалил от борта большого двухдечника: весла двумя рядами стоят вертикально лопастями вверх, старшина шлюпки вцепился в румпель, подгадывая подходящий момент.

Верлинг все еще наблюдал за ними. Это было на него не похоже, и он сам был немного удивлен. Тиммерман и боцман, должно быть, ждали его с очередными списками, работа должна была продвигаться, припасы и снасти еще не доставлены, или, если доставлены, то не того качества. Потому что он был первым лейтенантом — старшим офицером на корабле после капитана. Прямо на юте, под большим флагом, который плавно вытягивался в юго-западном направлении, капитан находился в своей каюте, уверенный в том, что ремонт будет завершен вовремя. Это доставит удовольствие адмиралу и так далее, по цепочке командования.

Верлинг увидел, как весла раскрылись веером по бортам катера, словно крылья, а гребцы наклонилась к корме, чтобы начать греблю.

Возможно, каким-то новым днем...

— Весла… На воду!

Он обернулся и увидел, что новый лейтенант пытается поймать его взгляд. Нет, все же неправильно питать личную неприязнь к офицеру своей кают-компании.

Он вновь взглянул на голубеющую воду, но катер уже скрылся из виду среди других кораблей, стоявших на якоре. Внезапно он обрадовался, что решил присутствовать при сходе мичманов, независимо от результатов их сегодняшних экзаменов.

Он придал своему лицу властное выражение и направился к группе матросов, которые боролись с очередным грузом дерева.

— Эй, ты, Перкинс! Поворачивайся! Живей, парень!

Первый лейтенант вернулся.

Несмотря на крупную зыбь, катер «Горгоны» вскоре набрал ход, оторвавшись от борта двухпалубного корабля. Четырнадцать вальковых весел, действуя мощными, но неторопливыми гребками, с очевидной легкостью пронесли его мимо других военных судов, стоявших на якоре. Старшина катера, крепкий и опытный моряк, был спокоен. Корабль так долго стоял на якоре во время капитального ремонта, что он привык к наличию множества других судов и к мельтешению их шлюпок, выполнявших бесконечные поручения офицеров эскадры. Человека, чей флаг развевался над мощным трехпалубником — флагманским кораблем, — он, как и большинство его товарищей, никогда не видел. Но адмирал был здесь, он присутствовал, и этого было достаточно.

Болито поплотнее натянул треуголку на лоб. Он дрожал и крепче сжал пальцами банку, жесткую и влажную под его ягодицами. Но дело было не в холоде и не в том, что с форштевня время от времени долетали брызги. Конечно, они все это обсуждали — как что-то далекое, смутное, нереальное. Он взглянул на товарища. Даже это, казалось, было нереальным. Что же в первую очередь привлекло их друг к другу? И встретятся ли они когда-нибудь снова после сегодняшнего дня? Флот, как некоторые описывали его, был похож на семью. Но для настоящей дружбы он был испытанием.

Они были ровесниками, с разницей всего в месяц, но такими разными. Они прибыли на «Горгону» одновременно. Мартин Дансер был переведен с другого корабля, который в тот момент становился в док для полного переоборудования. Это было около шестнадцати месяцев назад. До этого он, по его собственным словам, прослужил «всего три месяца и два дня» на службе его британского величества.

Болито вспоминал то, с чего начинал сам. Он поступил на флот «юным джентльменом» в нежном двенадцатилетнем возрасте. Он вспомнил Фалмут, лица, наблюдавшие за ним с портретов, висевших в длинных коридорах и в кабинете. История семьи Болито могла бы стать историей самого Королевского флота.

Он также подумал о своем брате Хью, который временно командовал таможенным куттером «Мститель». Это было меньше двух месяцев назад. Им с Мартином было приказано присоединиться к нему. Странный и дерзкий опыт. Неожиданным стало и то, что Хью, его единственный брат, показал свою незнакомую сторону.

Он повернулся, чтобы посмотреть на флагманский корабль. Теперь он был ближе, его свернутые марсели и брамсели казались почти белыми в ярком свете, флаг вице-адмирала развевался на фок-мачте, словно кровавое пятно.[8] Это и был предыдущий корабль Мартина, единственный до «Горгоны». Три месяца и два дня. Но сегодня он, как и я, был здесь на экзамене. Болито же прослужил пять лет. Сегодня здесь будут и другие, которые собираются с силами, оценивают шансы. Оглядывались ли когда-нибудь закаленные и опытные офицеры, такие как Верлинг, на прошлое и испытывали ли они сомнения?

Он смотрел на высокие мачты, на переплетение казавшихся черными снастей и вант. Вблизи корабль производил еще большее впечатление — линейный корабль второго ранга с девяноста пушками и экипажем из примерно восьмисот офицеров, матросов и морских пехотинцев. Это был особый мир. Первый корабль Болито тоже был большим трехпалубным, и даже после четырех лет, проведенных на борту в этом тесном и оживленном пространстве, он встречал людей, которых до этого не видел ни разу.

Корпус корабля возвышался над ними, длинный бушприт и утлегарь торчали, словно копья. А на носу красовалась фигура Посейдона, греческого бога морей, сверкающая новой позолоченной краской, которая, должно быть, стоила месячного жалованья. Моряки называли это «позолотой на прянике».

Старшина катера скомандовал:

— Приготовиться! Баковые!

Оба баковых встали и стукнулись отпорниками, давая сигнал команде быть наготове. О судне судят по его шлюпкам...

Под выстрелами и русленями стояли шлюпки с других кораблей. Болито увидел лейтенанта, жестами передающему команды катеру, услышал, как старшина пробормотал:  

— Да вижу я вас, сэр!

Мартин тронул Ричарда за рукав.

— Ну вот мы и здесь, Дик. — Их взгляды встретились. — Мы им покажем, да?

Как в те давние времена. Никакого высокомерия или самомнения, спокойная уверенность. Он убедился в этом и в жестких схватках мичманов в «петушиной яме», и потом перед лицом реальной, леденящей душу опасности. И за такой короткий промежуток времени они стали как братья.

— Береги весла!

Катер накренился, ударившись о кранцы, и старшина встал у румпеля, держа шляпу в одной руке. Он посмотрел на мичманов. Однажды они будут похожи на того чертова лейтенанта, который размахивал руками там, у поручней. Но он сказал только: «Удачи!»

Теперь они были предоставлены самим себе.

Вахтенный офицер сверил их имена с потрепанным списком и окинул вновь прибывших холодным взглядом, словно желая убедиться, что они достаточно презентабельны для того, чтобы их пропустили дальше.

Он взглянул на кожаную портупею Дансера.

— Затяните ее получше. — Он критически посмотрел, как Дансер пристегивает кортик, и добавил: — Это флагманский корабль, так что не забывайте об этом. — Офицер подал знак молодому рассыльному. — Он отведет вас к капитанскому клерку и покажет, где вам следует подождать.

Болито спросил:

— Много ли сегодня желающих поучаствовать в экзаменах, сэр?

Лейтенант задумался:

— Они не теряют время, могу сказать это за них наверняка. — Он немного смягчился. — Сегодня вы будете последними.

Он повернулся, подзывая другого моряка, и Дансер тихо сказал:  

— Надеюсь, мы сможем что-нибудь перекусить, пока ждем!

Болито улыбнулся и почувствовал, как его охватывает неподдельное веселье. Как будто прорвало плотину. Дансер всегда мог такое сделать, какой бы напряженной ни была ситуация.

Они последовали за рассыльным, погрузившись в мир, населенный множеством людей, разделенных только невидимыми границами статуса или звания. Когда он был всего лишь мальчишкой, его как бы несло волной, со всеми ушибами и царапинами, как духовными, так и физическими, которые можно было ожидать на этом пути. И на нем встречались персонажи, хорошие и плохие, те, кому ты доверяешь с первого взгляда, и те, к кому ты никогда не повернешься спиной, не подвергаясь риску.

И мир всегда занятый, в один момент — торжественный, а в следующий — пронизанный атмосферой военного трибунала. Он снова почувствовал улыбку на губах — и всегда голодный.

Капитанский клерк Колчестер был бледным, серьезным человеком, который в более подходящей обстановке на берегу сошел бы за священника. Его каюта находилась рядом с помещениями морских пехотинцев, «казармами», как они их называли, и громче других корабельных звуков слышался лязг оружия и топот тяжелых ботинок.

Клерк, казалось, не замечал ничего, кроме своей работы и положения, которое отделяло его от окружающего многолюдного мира.

Он подождал, пока мичманы усядутся на скамью, наполовину заваленную документами, аккуратно перевязанными голубой лентой. Все выглядело хаотично, но у Болито возникло ощущение, что Колчестер сразу поймет, если хоть один предмет окажется не на своем месте.

Он посмотрел на них с выражением, которое могло означать терпение или скуку.

— Сегодня комиссия состоит из трех капитанов, в отличие от более обычной практики, когда в нее входит один капитан и два младших офицера. — Он прочистил горло, и в заполненной бумагами каюте этот звук прозвучал как выстрел.

Три капитана. Дансер рассказал ему, чего ожидать, этим самым утром, когда они одевались и пытались морально подготовиться среди шума и суматохи кокпита. Обстановка казалась хуже, чем обычно, и места для мичманов стало еще меньше за счет припасов и госпитальных принадлежностей.

Как Дансер узнал о членах Комиссии?

Казалось, его это не беспокоило, но таков был Дансер. Его путь, его щит. Неудивительно, что он завоевал некоторое уважение даже у кое-кого из крутых парней экипажа «Горгоны».

И у сестры Болито, Нэнси, за то короткое время, что Дансер прожил в их доме в Фалмуте. Ей было всего шестнадцать, и Болито было трудно воспринимать ее как женщину. Она больше привыкла к молодежи из Фалмута, сыновьям фермеров и неопытным юнцам, которые составляли большинство офицеров в гарнизонах в Пенденнисе и Труро. Но ему казалось, что она и Дансер были созданы друг для друга. И это не было простой игрой его воображения.

Три капитана. Не было смысла гадать, почему. Внезапное ощущение срочности? Вряд ли. Слишком много офицеров оказались без перспектив на продвижение по службе. Только война увеличивала спрос и расчищала им дорогу в Списке флотских офицеров.

Или, возможно, это была идея адмирала...

Он посмотрел на Дансера, который, казалось, ничего не замечал.

Колчестер сказал:

— Вам надлежит ждать здесь, пока вас не позовут. — Он медленно поднялся на ноги, его гладкие волосы коснулись подволочных бимс. — Наберитесь терпения, джентльмены. Всегда стреляйте на гребне волны...

Дансер посмотрел ему вслед и произнес:

— Если я сегодня справлюсь, Дик, то всегда буду в долгу перед тобой!

Значит, он был не таким уж уверенным. Болито отвернулся, мысли застряли у него в голове, не превратившись в слова. Он думал, что все было как раз наоборот.