Коридор был почти пуст, если не считать одиночных фигур, рассыпанных вдоль стены, как случайные тени. Запах хлорки и сырости здесь смешивался с чем-то тяжёлым, больничным — невыветриваемым, въевшимся в штукатурку. Лампы под потолком моргали жёлтыми веками, отбрасывая на пол длинные пятна, будто не хотели окончательно проснуться.

Половицы под ногами стонали — то ли от возраста, то ли в знак протеста против всех этих шагов и разговоров. Артём вышел из кабинета, медленно застёгивая на ходу халат, ладонями разглаживая складки, будто это могло защитить. Почти сразу взгляд зацепился за двух охранников в шинелях у стены — стояли нарочито расслабленно, руки в карманах, лица закрытыми тенями.

— Проходите, — бросил Артём, делая вид, что не замечает их тяжёлые, цепкие взгляды.

— Да мы стоим, — буркнул один, щурясь, будто солнце било в глаза, хотя в коридоре света почти не было. — Дежурим.

— В больнице? — спросил Артём так, будто обсуждал погоду, а не их появление здесь.

— А что, нельзя?

— Можно, — тихо ответил Артём. — Только больные пугаются.

— Пусть пугаются, — усмехнулся второй, молодо, дерзко. — Полезно иногда.

— Полезно? — переспросил Артём, не повышая голоса, но в этом слове была усталость.

— Ну а что. Страх дисциплинирует.

Артём не ответил. Только скользнул взглядом по обоим, чувствуя, как воздух стал гуще. Сделал шаг, потом другой, мимо, не ускоряя шаг. Слева мелькнула Лидия — коротко кивнула, не задерживаясь, будто не хотела втягиваться ни в какие разговоры. За её спиной быстро, чуть согнувшись, прошла Елена Петровна, и в её походке чувствовалась поспешность: как у человека, который очень хочет стать невидимым.

Половицы снова скрипнули — на этот раз так, будто в коридоре не двое, а целая очередь чужих, невидимых людей.

— Серов, — позвала она, — вы куда?

Коридор вздрогнул от её голоса, будто стены на секунду ожили, вытянулись ближе. Артём обернулся — у входа стояла Елена Петровна, пальцы сжаты на папке, в глазах холодная бдительность, как у сторожа в морозную ночь.

— В лабораторию, — ответил он и продолжил идти, стараясь не задерживать на ней взгляд.

— А у вас допуск есть?

Он едва заметно усмехнулся.

— Всегда был.

— Сейчас всё иначе. С проверками, — Елена Петровна не сдвинулась с места, только смотрела, будто просвечивала его насквозь. — Бдительность — наш долг.

— Замечательно, — сухо бросил Артём, запахнув халат плотнее. — А лечить кто будет, если все будут только бдить?

Она прищурилась, глаза сузились до ледяных щёлочек, и на лице промелькнула та усталость, что приходит к людям, которые давно боятся за всех и сразу.

— Осторожнее с языком, Артём Николаевич. Сейчас не время для шуток.

— Я и не шучу, — спокойно отозвался он, но почувствовал, как внутри всё напряглось, будто потянули невидимую струну.

Она отвернулась первой, шагнула вглубь коридора, оставив после себя тонкий след табачного дыма и резких, чужих духов. Словно сигнал: не тронь, не связывайся, не лезь.

Охранники у стены что-то шептали, переглядывались, лица почти неразличимы в свете.

Артём уловил обрывок, сказанный почти на выдохе.

— Первого всё решится…

— А если не успеют?

— Успеют. Всё подготовлено.

— Только бы без шума.

Он остановился, сердце пропустило удар. Казалось, коридор стал длиннее, стены — ближе, каждый звук раздувался до грани абсурда.

«Первого… Смольный… это оно».

Он медленно сделал шаг к ним, чувствуя, как под ногами скрипит половицами сам воздух. Шинели охранников выглядели одинаковыми, но за их плечами стояла тень гораздо плотнее.

— Простите, что-то про первого декабря говорили?

Оба охранника разом повернули головы — синхронно, как птицы на проводе, только в глазах не было ничего птичьего: одни — усталость, другие — раздражение.

— А тебе что? — насторожился первый, подбородок у него выдавал упрямство.

— Да нет, просто услышал, — Артём сделал вид, что его интерес чисто рабочий, не опасный. — У нас ведь тогда обход, я подумал, может, перенос.

— Какой обход? — уже жёстче спросил второй, пристально глядя на Артёма, будто прикидывал, не фальшивит ли он. — Ты кто вообще?

— Врач. Серов.

— А-а, этот… — первый, наконец, вспомнил, взгляд стал чуть мягче, но не добрее. — Который всех на давление гоняет.

— Работа у меня такая, — сухо ответил Артём, немного сутулясь, чтобы выглядеть тише, проще, слабее.

— Ну вот и занимайся своей работой, доктор, — сказал второй. — А разговоры не подслушивай.

— Я не подслушиваю, — Артём посмотрел в глаза, не отводя взгляда. — Просто слышу, что говорят рядом.

— А рядом не всё для твоих ушей.

— Верно, — согласился он и чуть усмехнулся. — Только вы громко шепчетесь.

Второй охранник шагнул ближе — чуть приподнял плечи, будто собирался не только говорить, но и толкнуть.

— Ты умный, да?

— Нет, усталый.

— Тогда иди, усталый.

Артём кивнул, но не двинулся с места. Плечи напряжены, ладони сжаты в карманы халата — будто если сделает шаг, что-то оборвётся внутри или снаружи. Лампы всё так же мигали, половицы скрипели, будто терпели чью-то чужую боль.

Воздух стал гуще — как перед грозой.

— Первый декабря — это что у вас, собрание?

Охранники переглянулись, как собаки, которым бросили кость: осторожно, с подозрением.

— Слушай, врач, — раздражённо сказал один, — ты вопросы любишь, а я — нет.

— Просто интересно.

— Интересно — плохо. У нас сейчас всем интересно. Потом исчезают.

В этих словах было что-то скользкое, чужое, как ржавчина на ручке двери — кажется мелочью, а внутри уже жжёт.

— Понял, — сказал Артём, — не буду.

Он развернулся, сдерживая нервный ком под языком, сделал несколько шагов. За спиной снова раздался шёпот — словно мыши по плинтусу: быстро, но не настолько, чтобы не услышал.

— Сколько там до первого осталось?

— Три дня. Всё пойдёт по плану.

Он ускорил шаг, стараясь не оборачиваться, не выдать, что слова застряли у него в спине, как холодный сквозняк.

У двери почти столкнулся с санитаром — тот был в белом халате, нос вытянут в напряжённую линию, руки испачканы чем-то тёмным.

— Осторожно, — буркнул санитар, не глядя.

— Извини.

Санитар посмотрел на него оценивающе, чуть дольше, чем полагается просто на проходе. Глаза у него были умные, тревожные.

— Вы слышали?

— Что?

— Про Смольный.

— Что про Смольный?

— Да ничего. Люди болтают.

— Болтают — это плохо.

— А вы сами не болтаете? — с ухмылкой, будто проверял на слабость.

— Нет. Я слушаю.

— Ещё хуже, — сказал санитар и ушёл, будто растворился в запахе хлорки и шагов.

Артём остался стоять, чувствуя, как стены будто сжимаются вокруг, скрипят углы, хлопают двери — вдалеке кто-то захлопнул дверь, где-то внизу залаяли собаки. Всё это перемешивалось в одно вязкое, тревожное эхо.

Елена Петровна снова появилась впереди, как будто нарочно: пальцы белые, губы поджаты, походка быстрая, и взгляд — цепкий, изучающий, как у следователя.

— Вы чего здесь стоите, Серов?

Голос Елены Петровны был сухим, строгим, будто ножницами обрезал лишние слова в воздухе.

— Воздух нужен, — отозвался он, не меняя позы.

— Воздух — в окно. Здесь работать надо.

— Работаем.

— Не похоже. Ходите, слушаете. Люди видят.

— Пусть видят. Я никого не прячу.

Она поджала губы, резко повернулась к нему.

— Лучше бы спрятали, — бросила она. — Сейчас время такое.

Он посмотрел внимательно, не отводя взгляда. В глазах её отразилось нечто неуловимое — утомление, страх или просто усталость от бесконечных объяснений.

— Елена Петровна, вы ведь с ними говорили?

— С кем?

— С охранниками.

— Говорю со всеми, это моя обязанность.

— И что они здесь делают?

— Проверяют.

— Кого?

— Всех.

— И меня?

Она чуть заметно пожала плечами.

— А что, есть за что проверять?

— Не знаю. Вы, наверное, лучше знаете.

— Мне знать не положено, — холодно ответила она, — мне положено докладывать, если что.

— Вот и докладывайте.

— Не провоцируй, Серов.

Она ушла, дверь осталась полуоткрытой — в коридоре тут же стало холоднее, будто сквозняк зашёл вместе с её духами.

Артём остался стоять, дождавшись, пока её шаги затихнут. Медленно достал из кармана записку — помял, снова развернул. «Первого в Смольном». Перевернул в пальцах, спрятал обратно, теперь уже в рукав халата, чтобы не было видно.

«Совпадает. Игорь говорил. Эти повторили. Три дня».

Из конца коридора донеслось.

— Эй, Серов!

Голос вспорол коридор, как игла вскрывает нарыв. Артём вздрогнул — не от страха, а от усталости: тело реагировало само, раньше мысли.

— Что?

У двери стоял фельдшер — сутулый, бледный, в руках зажат листок бумаги.

— Начмед зовёт. Срочно.

В коридоре на секунду воцарилась густая тишина, как если бы больница прислушивалась к собственному сердцу.

— Зачем?

— Не знаю. Сказал — допросить… ой, то есть расспросить.

Слова фельдшера зацепились друг за друга, как проволока в старой сетке.

Он кивнул, сжал пальцы в кулаке — и почувствовал, как тонкая бумажка режет кожу.

«Значит, узнали. Или проверяют».

В воздухе повисли шаги — за спиной кто-то слабо кашлянул, охранники прошептались. Всё сливалось в ровный гул, где отдельные слова терялись, оставляя только нервный ритм.

Один из них тихо сказал другому, не глядя в сторону Артёма:

— Этот врач много слышит.

Артём остановился — на секунду, не дольше, как если бы споткнулся обо что-то невидимое.

Потом пошёл дальше, не оборачиваясь, плечи чуть согнулись, но походка осталась ровной. Он знал, что уже внутри этой истории — и выхода нет.

В коридоре снова мигнул свет, где-то за поворотом хлопнула дверь, в больнице запахло чем-то новым: тревогой, решимостью, неотвратимостью.