Приёмный покой жужжал, как трансформаторная будка, в которой короткое замыкание — фон стоящий, липкий, и будто никто не помнит, когда последний раз здесь открывали окно. Запах стоял вязкий, химозный — смесь дешёвой хлорки, старого металла, простуженных тел и чего-то ещё, трудноуловимого, что бывает только в больничных коридорах ночью. Воздух был плотный, как ватник, который сняли и забыли где-то под скамейкой. По потолку, чуть дрожа, катались блики от усталых ламп — одна мигала особенно настойчиво, бросая в угол лоскуты холодного света, а за стеной сипло, с каким-то безысходным надрывом, кашлял кто-то, кого давно надо было перевести наверх. От этого кашля хотелось выйти наружу — хоть вон на улицу, где ветер забирается под халат, щиплет щёки и пахнет зимней пылью.

Артём шёл между лавками, коротко касаясь локтем чьих-то плеч, мимо женской фигуры, сутулой, с ребёнком на руках — ребёнок смотрел в одну точку, будто в стеклянный водоворот в потолке. Старик, лежавший поперёк соседней скамьи, растёкся, как мокрое полотенце, и уже не ждал своей очереди, просто дышал редко и шумно. Возле ног валялась серая шапка — казалось, никто не замечал, что она чужая.

– Лидия! – голос Артёма звучал глухо, будто через бинтовой слой. – Где карточки по новым поступившим?

Из-за стойки раздалось что-то хрустящее, как если бы кто-то переворачивал гору старых журналов.

– На столе, под кипой, – Лидия даже не подняла голову, только рыжий локон качнулся на лбу. – Половины фамилий нет, всё из бараков, сами понимаете.

Артём вздохнул так, что стекло в двери чуть задрожало.

– Хоть температуру записали?

– У троих только сорок, остальные – пока никак. Санитар сбежал с ведром и не вернулся, кажется, испарился, – Лидия щёлкнула ручкой, коротко.

«Сколько же их тут ещё поместится…», – мелькнуло у Артёма, но он не сказал этого.

– Господи… Сколько их уже?

Лидия бросила взгляд через плечо, отрывисто.

– Двадцать семь с утра. И ещё пятеро в коридоре — они там, на лавке, ждут, пока их позовут.

В этот момент дверь хлопнула — санитар ввалился внутрь, запыхавшийся, воротник мокрый, волосы прилипли к виску, будто он только что нырнул в прорубь.

– Внизу ещё двое. Оба сыпью, один в горячке, глаза стеклянные, всё лицо будто усыпано маком, – санитар говорил заплетающимся языком, держась за косяк, будто боялся упасть.

В приёмной будто стало холоднее, несмотря на спертый воздух. За дверью кто-то вскрикнул — коротко, по-детски.

– Где в бреду? Внизу где? – голос Артёма сорвался, перескочил на октаву выше.

– Внизу, у лестницы, возле батареи. Там уже не пройти. Скамейку под них принесли, но места нет. Они лежат, и под ними лужа, – санитар отводил взгляд, как провинившийся школьник.

– Тащи в инфекционное! Быстро, – Артём разрезал воздух коротким жестом.

– Там всё занято, койки в два слоя, – санитар жал плечами, воротник облезлый, от него пахло железом и потом.

– На пол клади, хоть между кроватями. Только изолируй, чёрт тебя дери! Не трогай руками, тряпку подстели, понял? – в голосе дрожало раздражение и что-то ещё, похожее на страх.

Лидия приблизилась, тихо, будто тень. Пальцы её сжимали край халата, ногти оставляли белые следы.

– Говорят, чума, – её голос был тихим, но в приёмной стало вдруг ещё тише, даже лампы замерли на секунду.

– Какая чума? – Артём круто обернулся, плечи жёсткие, лицо резкое.

– Так шепчут. В бараках уже трое умерли, одинаково: сначала жар, потом эта сыпь и горячка. У всех.

Он смотрел на неё, не мигая, как на уравнение без решения.

– Это тиф. Брюшной. – коротко бросил, будто ставил точку.

– Ты уверен? – Лидия искала в его лице хоть что-то, что можно ухватить, за что зацепиться взглядом.

– Уверен.

– А если нет? – едва слышно, губы почти не двигались.

– Тогда уже поздно. Все заразились, – он говорил почти шёпотом, по привычке не глядя в глаза.

Лидия стала бледнее мрамора, только глаза её были слишком тёмные для этого освещения.

– Не говори так, ради Бога, – Лидия почти прошептала, будто надеялась стереть эти слова из воздуха, сделать вид, что ничего не услышала.

– Я говорю, как есть, – Артём не сбавил ни тона, ни темпа, только подбородок стал резче, скулы обозначились.

Он взял у неё список, взглянул мельком, пробежал по строчкам глазами. Бумага была серая, в пятнах, цифры плясали неровными рядками. Фамилии шли одни и те же, будто кто-то наспех записывал по памяти.

– У кого самые тяжёлые? – голос чуть глухой, в нём тяжесть ваты и вечера.

– В третьей палате, – Лидия быстро моргнула. – Там двое. Не приходят в себя, всё время бредят.

– Ладно, – Артём провёл рукой по лицу, ладонь чуть дрожала. – Готовь спирт, кипяток, бинты, всё, что найдёшь, хоть керосин достань.

– Спирт кончился, – Лидия опустила взгляд, плечи у неё сузились, будто под давлением.

– Как кончился? – он резко обернулся, в голосе раздражение спрессовалось в острую ноту.

– Санитар вчера прятал бутылку… но, кажется, обменял. На хлеб, – Лидия запнулась.

– Обменял? – Артём сжал кулак, костяшки побелели. – Где он?

– Да вот же я, – санитар поднял руки, пятясь к двери. Лицо бледное, воротник снова мокрый. – Я ж не для себя… Мне сказали – больнице всё равно не хватит, хоть так хоть так.

– Сказали? Кто сказал?

– Ну… все говорят. И Лёшка, и тот новый, и вообще… – санитар отступал ещё дальше, голос терялся.

– Все говорят… – Артём передразнил, но в его голосе было что-то тяжёлое, как мокрый снег. – Вот так всё и умирает, «все говорят». Сначала говорят, потом исчезают.

Он развернулся, резко, подошёл к вешалке, снял с неё свой халат – халат был тяжёлый, карманы оттопырены. В одном что-то сухо хрустнуло. Маленький, грязный, сложенный вчетверо листок бумаги. Артём развернул его, огляделся.

На листке, дрожащими буквами: «Прекрати панику».

– Что это? – Лидия вскинула голову, уловив его паузу, взгляд скользнул по листку.

– Ничего, – Артём быстро сжал бумагу в ладони, будто хотел спрятать не только записку, но и сам вопрос.

– Это записка? – она шагнула ближе, внимательно, с той осторожностью, как врачи обходят острые темы.

– Да, – коротко, не глядя.

– От кого? – Лидия всматривалась, будто по складкам на бумаге можно вычислить автора.

– Не знаю, – сухо бросил Артём. Плечи у него чуть вздрогнули.

– Что там?

– Пишут, чтобы я не панику наводил, – голос глухой, чуть сдавленный, слова проглатывались на вдохе.

– Кто сказал?

– Никто не подписался, – он показал уголок бумажки, где действительно ничего не было, только след грязного пальца.

Санитар усмехнулся, криво, с еле заметной жалостью – будто увидел что-то, о чём сам бы никогда не стал говорить вслух.

– Ну, правильно, – санитар кивнул, будто сам себе. – Народ пугаешь. Всё твердят: изолировать, кипятить, сжигать. А потом это расходится, каждый по-своему пересказывает — слухи, паника. Люди потом и на улицу выходить боятся.

– Слухи? Это не слухи, это медицина! – Артём поднял голову, голос стал резче, чем хотелось.

– А людям страшно, – санитар шмыгнул носом, отвернулся к окну. – Они думают, ты нарочно пугаешь, чтобы держать их в страхе. Им легче верить в случайность, чем в болезнь.

– Пусть думают, что хотят, – отрезал Артём. – Лучше бояться, чем дохнуть по-тихому, как крысы в подвале.

Он шагнул к двери в инфекционное — тяжёлая, обитая клеёнкой. За ней тянуло горячим, влажным — как будто воздух там испорчен не только болезнью, но и самим временем. Сквозь щель доносились стоны, редкие слова на грани сознания — кто-то в бреду звал мать, кто-то просил воды, кто-то просто тихо рыдал в подушку.

– Лидия, – Артём обернулся, не повышая голоса. – Закрой вход. Никого не пускать без повязки, даже санитаров. Запиши у двери, кто входит и выходит.

– А если придут из управления? – Лидия смотрела настороженно, глаза большие, уставшие.

– Скажешь — приказ врача, – твёрдо, ни капли сомнения.

– Тебя потом за это спросят, – Лидия не отпускала взгляд, будто пыталась предупредить.

– Пусть спрашивают.

Санитар усмехнулся, сдвинул кепку на затылок — в этой усмешке было и бессилие, и что-то похожее на уважение, спрятанное слишком глубоко, чтобы выдать вслух.

– Скажешь тоже… – санитар скривился, будто от зубной боли. – Думаешь, тебя прикроют? Они первые и донесут, уж поверь. Тут только шаг в сторону — и всё, бумажка пойдёт наверх.

– Пусть, – Артём не обернулся, говорил глухо, сквозь стиснутые зубы.

– Зачем тебе это, а? – санитар сделал полшага вперёд, запыхался, в голосе зазвенела обида. – Тебе больше всех надо?

– Потому что если не остановим сейчас, завтра весь город ляжет. Не сразу, но ляжет, – в голосе Артёма не было угрозы, только глухая уверенность, как в усталых врачах с передовой.

– Большие слова, – усмехнулся санитар, губы тонкие, взгляд скользкий.

– Это не слова. Это статистика, – Артём отрезал коротко, как скальпелем по ткани.

Он прошёл вдоль коек, шаги вязли в старом линолеуме. Воздух внутри был плотный, здесь запах уже не перебивала ни хлорка, ни сигаретный дым — только кислое, больничное тепло, пропитанное чужими слабыми дыханиями.

Рука с соседней койки тянулась к нему — пятнистая, сухая, в сыпи.

– Воды… доктор… – губы больного шевелились еле заметно, голос рвался на фальцет.

– Сейчас, – Артём кивнул, не обнадёживая, не утешая. – Потерпи ещё чуть-чуть.

Он склонился, рассмотрел сыпь: мелкая, будто от порошка, пятна сбились в бледно-розовый узор. Живот раздут, глаза мутные, взгляд никуда. Всё ясно, тут уже не ошибёшься.

– Лидия! – голос Артёма сорвался в звон, отдающийся в потолочных балках. – Кипяток! Срочно. И хлорку принеси. Всё, что осталось.

– Хлорку? – Лидия растерянно оглянулась, будто услышала не то слово.

– Да, и тряпки. Всё, что есть.

– Ты… ты хочешь… – она осеклась на полуслове, глаза распахнулись.

– Да. Всё обработать. Кровати, стены, руки, дверные ручки, полы, – слова сыпались быстро, будто сам он уже не мог остановиться.

– Но это же… – в голосе у неё было что-то упрямое, непослушное.

– Делай! – коротко, как выстрел. Артём даже не смотрел, просто знал, что иначе всё кончится быстро.

Лидия кивнула, почти вслепую, халат сдвинулся набок. Она побежала, почти спотыкаясь, белая полоса халата мелькнула в дверях, и тут же затерялась в общем шуме.

Санитар покачал головой, не сдержав кривой усмешки.

– Я ж говорил… Перегорит он. Сначала всех спасает, потом сам под раздачу лезет. Это всегда так, – бормотал он себе под нос, но громко, чтобы Артём услышал.

Артём повернулся, взгляд холодный, жесткий, как металл на морозе.

– Если жить хочешь — делай, что говорю. Если нет — иди к чёрту, – голос хлёсткий, но в нем не было ни грамма бравады.

– Да мне-то что, – санитар пожал плечами, едва заметно. – Только потом не жалуйся, когда за тобой придут. Тут быстро доносят.

Артём сунул скомканную записку обратно в карман, ощущая, как дрожат пальцы, будто кто-то под ногти подсовывает лёд.

«Прекрати панику… значит, уже следят, – мелькнуло коротко. – Только бы мальчиков не тронули, ни Женю, ни Борю».

Он поднял голову, лицо было жёсткое, как маска.

– Слушайте все! – резко, чтобы даже у самых дальних коек вздрогнули. – С сегодняшнего дня никто не пьёт сырую воду. Всё кипятить. Постельное бельё сжигать. Одежду — в хлорку, без разговоров. Кто будет возражать — идёт домой и забывает сюда дорогу.

В дверях появилась Лидия, руки заняты ведром и какой-то рваной тряпкой.

– Доктор, – тихо сказала она, голос едва дрожал, – ты себе приговор подписываешь.

– Лучше приговор, чем эпидемия, – Артём ответил, почти не оборачиваясь, и пошёл дальше, между койками, туда, где чужие тела плавились в жару и страхе, а воздух становился всё тяжелее, и каждый шаг казался медленным, как движение в густом, больном веке.