Полуподвал встретил их густым, липким запахом плесени и нечто едко-химическим, вроде старой краски или растворителя. Потолок низкий, под самым ним лампа — чадила, шипела, пускала неровный дымок, из-за которого свет казался жёлтым и несъедобным. По углам ползли тени: где-то над лбом скреблась ржавчина, стены были покрыты пятнами, будто от чьих-то некрасивых мыслей.

Артём зашёл не сразу — помедлил на пороге, воротник поднял почти до подбородка, спиной чувствуя дверную щель, где всё ещё маячил Гена: рука на косяке, глаза выискивают светлое пятно в переулке, будто он не доверяет ни этому месту, ни воздуху в нём.

За столом — заваленным бумагами, старыми папками, чьими-то списками на жёлтых листах — сидел старик. Лицо у него было, как у портного из позапрошлого века: щеки впали, подбородок выбрит, глаза упрямые, и всё вокруг — его, даже воздух.

— Заходи уж, не мёрзни, — бросил он, не отрывая взгляда от какой-то графы, где было написано чужое имя. — Кто такой?

— Артём, — тихо сказал тот, едва переступив порог. — От Гены.

Старик, будто не спеша, поднял голову, прищурился: взгляд был тяжёлый, недоверчивый, но не злой — скорее такой, что привык замечать всё лишнее.

— А-а, этот, — протянул он. — Доктор, значит?

— Вроде того.

— Вроде или точно? — глаза старика впились, будто от ответа зависело, выживет ли ещё один человек в этом городе.

— Врач, — выдавил Артём. — Работал в больнице.

— Хм, — старик ковырнул ногтем деревянную столешницу, отскреб пару заусениц, будто считывал чью-то историю. — Ну ладно. Бумаги тебе, говорят, нужны.

— Да.

— Настоящие или живописные? — он спросил это почти без выражения, только чуть приподнял бровь.

— Какие…?

— Настоящие — те, что никто не отличит. Живописные — чтоб глаза замылить, для проверки на проходной.

— Мне настоящие, — выдохнул Артём, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый ком. — Если можно.

— Всё можно. Только вопрос — чем платить будешь.

Артём полез за пазуху, достал аккуратно свёрток: пузырёк со спиртом, бинты, туго перемотанные ниткой. Поставил всё это на край стола, неуверенно, как будто отдавал не вещи, а куски чего-то личного, что уже не вернёшь.

— Вот, — тихо сказал Артём, чувствуя, как в животе всё сводит.

Старик взял пузырёк, поднёс к лампе, долго смотрел на мутное стекло, потом открыл, понюхал осторожно — как будто вдыхал не спирт, а воздух другой эпохи.

— Спирт. Чистый, да? — спросил, не сводя глаз.

— Семьдесят градусов. Медицинский, — выговорил Артём, голос прозвучал слишком просто, почти по-детски.

— Хм. Годится, — буркнул старик, быстро убрал пузырёк в ящик стола, будто боялся, что его кто-то сейчас вырвет из рук.

Затем вытащил блокнот, потёр пальцами замятую обложку.

— Значит так, — начал он, в голосе появилась деловитость, будто это не подвал и не ночь, а приёмная какого-нибудь загса. — Мне надо знать, кто ты. Где родился, где учился, где служил.

Артём вдохнул глубже, потянулся за бинтами, чтобы занять руки, но пальцы только сильнее сжали ткань.

— Я... — выдохнул он, сбился. — Я из-под Пскова.

— Из-под Пскова? — старик не отрывал взгляда от блокнота. — Деревня?

— Да.

— Какая?

— Маленькая. Забытая, — на секунду замялся, глядя куда-то мимо стола. — Село Вороново.

— Вороново, значит, — старик записал, быстро, без пауз. — А отец кто?

— Фельдшер.

— А мать?

— Умерла. Рано.

— Ага. Сирота. Это любят, — сказал старик, будто пометил нужную галочку, и записал ещё что-то. — А служил где?

— В Красной армии. Медчасть.

— Когда?

— В двадцать восьмом.

— В двадцать восьмом, — повторил старик, пробуя на слух, как ложится цифра. — Молодой, значит, был.

— Да.

— Потом учился?

— Да. В Воронеже.

— Где именно?

— Мединститут.

— Ага. А как туда попал?

— По направлению.

— Из деревни — в институт? Сразу?

Артём сжал зубы, опустил глаза, промолчал. Старик отложил ручку, всматриваясь, как будто пытался заглянуть куда-то глубже, туда, где заканчиваются слова и начинаются вопросы, которые никто не любит слышать.

— Слышь, врач, — старик глядел прямо, не мигая, в его взгляде сквозила привычка ловить фальшь там, где другие бы прошли мимо. — Я старый дурак, но не слепой. Речь у тебя не деревенская. Слова — как у газетчика. Не врёшь ли?

Артём почувствовал, как жар проходит по спине, словно его разоблачили уже на пороге.

— Я… давно в городе. Привык, — сказал он, стараясь не смотреть в глаза, чтобы не выдать дрожь в голосе.

— Привык, — пробормотал тот, сдвинув брови. — Все «привыкли». А потом их по этапу — и привыкли обратно.

Старик смотрел долго, будто выискивал в лице что-то забытое, что-то из прошлого, что нельзя подделать ни одной биографией.

У двери кашлянул Гена, словно вспомнил о себе, чтобы не дать разговору скатиться туда, где уже не будет возврата.

— Петро, не начинай. Он свой, — твёрдо сказал он, и в голосе скользнула нотка, которая могла остановить даже злую собаку.

— Свой, говоришь? — буркнул старик. — Свой — это кто? Тот, кто платит или тот, кто молчит?

— Оба, — коротко отрезал Гена, и взгляд его стал ледяным.

— Ну ладно, — старик выдохнул, будто устал спорить с жизнью. Снова потянулся за ручкой. — Пиши тогда сам. Биографию. От руки.

Он сдвинул стопку бумаг, подвинул лист и чернильную ручку — толстую, тяжёлую, как оружие.

— Вот тут. Имя, фамилия, год, место. Только аккуратно.

Артём взял ручку, чувствуя, как пальцы дрожат, будто замёрзли не от холода, а от тяжести момента. Чернила в ней были густые, почти чёрные, синие разводы ползли по бумаге, как прожилки на ледяной воде. Тени в углах подвала сгустились, лампа мигнула, и стало слышно только, как скребёт перо по бумаге, а где-то в переулке всё ещё ждал Гена, утирая снег с лица и пряча взгляд от ненужных вопросов.

— Быстрей, — поторопил Гена, в голосе прозвучало раздражение, будто он чувствовал, как время уходит сквозь пальцы.

— Сейчас… — Артём едва слышно пробормотал, поднимая перо. Рука дрожала, буквы слипались, но он заставил себя выдавить каждую строку аккуратно, не думая, кто будет читать это через год или через десять.

Фамилия: Серов.

Имя: Артём.

Год рождения: 1899.

Место: Псковская губерния.

Отец — фельдшер, мать умерла.

Старик навис через плечо, скосил глаза на лист. От него пахло табаком, старым сукном, терпкой обидой прожитых лет.

— Пиши правдоподобно. Не мудри, — буркнул он, морща лоб.

— Я стараюсь, — тихо ответил Артём, проводя линию, будто чертил границу между прошлым и настоящим.

— Не старайся. Делай просто, — отрезал старик. — Чем проще, тем дольше живёшь.

Снаружи что-то изменилось: снег перестал быть просто снегом, шаги раздались прямо под окном.

Гена встрепенулся, пальцы сжались в кулак.

— Тихо! — прошипел он, лицо стало жёстким, взгляд — настороженным.

Все замерли. В подвале повисла тяжёлая, вязкая тишина. За окном раздался приглушённый разговор, мужские голоса сливались с хрипом метели, скрипел снег, будто кто-то нарочно задерживался у двери, собирая на подошве всю зимнюю грязь этого города.

— Патруль, — прошептал Гена, скользнув взглядом к двери.

Старик, не теряя ни секунды, быстро собрал бумаги — захлопнул их под стопку старых, затёртых газет, будто прятал самое дорогое, что у него осталось.

— Свет гаси! — бросил он вполголоса.

Лампа тут же потухла — только слабый, тусклый свет просачивался с улицы через грязное окно. В полуподвале стало глухо, даже воздух казался чужим, не своим.

Шаги приближались, по полу прокатился глухой скрип, потом кто-то постучал по ставне, коротко и резко.

— Кто тут живёт? — голос был чужой, затянутый в официальную мундирную хрипотцу.

— Тихо, — прошипел Гена, не шевелясь.

Старик опустился на стул, голова на руке — вид делал сонный, будто всегда так и сидел. Артём стоял, вжавшись в угол, не дыша, чтобы не выдать себя даже собственному сердцу.

— Проверка, — повторился голос снаружи. — Есть кто?

В ответ — только тишина. Даже мышь бы не скрипнула. Шаги метнулись мимо, затихли за углом. Город вновь захлопнулся, словно ничего и не было.

Прошло несколько мучительных секунд. Гена выдохнул — как будто только сейчас позволил себе снова жить.

— Всё. Пронесло.

Старик с дрожью в руке вновь зажёг лампу, огонь отразился в его морщинистом лице, будто с лица стекла вся кровь.

— Вот, — сказал он, вытаскивая из-под газет исписанные листы. — Заберёшь через неделю. Тут и подписи, и печати. Только не вздумай на людях светить.

— Понял, — выдохнул Артём.

— Если органы придут — я тебя не знаю, — тихо добавил старик.

— Я тоже, — кивнул Артём.

Старик наклонился ближе, в голосе стало что-то неуверенное, почти тревожное:

— И ещё. Слушай, доктор. Ты не из тех, кто бежит от чего-то?

— Почему спрашиваете?

— Потому что такие, как ты, всегда потом возвращаются. И приносят беду.

Артём ничего не ответил. Только сжал папку, будто боялся отпустить хоть на миг.

— Всё, разговор окончен, — резко сказал Гена, возвращая прежний тон. — Пошли, док.

В коридоре, где стены дышали влажной сыростью, Артём остановился, повернулся к Гене:

— А если он расскажет? — спросил шёпотом.

— Не расскажет, — Гена бросил короткий взгляд назад. — Он боится сильнее нас.

— А если всё-таки?

Гена не улыбнулся. В голосе его прозвучало что-то ледяное:

— Тогда я займусь им.

Артём не стал возражать. Только крепче прижал к себе папку с черновиком — так, будто держал не бумагу, а хрупкое, новое сердце. Внутри всё свело от холода и от того, что теперь его жизнь — сплошная выдумка, и за каждым словом уже тянется чья-то тень.