Двери приёмного покоя распахнулись с хрустом, будто кто-то выбил их плечом. В зал тут же ворвался ледяной поток воздуха — свежий, хлесткий, он мгновенно прогнал запах больничного йода, смешался с эхом чьих-то выкриков:

— Осторожней! Бережно, я сказал!

В проёме показалась катилка, глухо стукнувшись колесом о порог. На ней — мужчина в роскошном тёмном пальто, лицо бледное, белее простыни, рот перекошен от боли, глаза остекленевшие, впившиеся в потолок. За каталкой двое в штатском: шаг выверенный, жёсткий, лица одинаково застывшие, будто из воска, взгляды — острые, холодные.

— Врача! Срочно сюда! — рявкнул один из них, не терпя возражений.

Артём, сидевший за столом, сдвинул бумаги в сторону, встал так резко, что стул скрипнул.

— Что случилось?

Высокий, седоватый, в строгом костюме, шагнул вперёд, хрипло выдавил:

— Боль в животе. С вечера. Теперь — хуже, видно же.

— Имя пациента?

— Михаил Григорьевич, — голос прозвучал с нажимом, будто чеканил каждую букву. — Зампред райсовета.

В зале повисла тишина, напряжённая, как перед грозой. Кто-то из персонала шепнул за спиной: «Партийный…», слова поплыли по комнате, заставили несколько человек втянуть головы в плечи.

Артём быстро подошёл к каталке, скользя взглядом по лицу больного, по рукам — пальцы дрожат, ногти вдавились в обивку. Вокруг уже сгрудились сотрудники, готовые к любому приказу.

— Пульс? — Артём бросил короткий взгляд через плечо.

— Частый, — откликнулась Лидия, уже склонившись над каталкой, пальцы её нащупывали вену, другая рука подхватывала манжетку тонометра. — Давление низкое.

Михаил Григорьевич стонал, скрючился, вцепился рукой в бок, пальцы судорожно сжимали подкладку дорогого пальто. По лицу катились капли пота, рот подрагивал, будто ловил воздух.

— Тише, тише… Сейчас посмотрим, — тихо сказал Артём, кивком позвал Лидию. — Подготовь инструменты.

— Уже бегу, — отозвалась она и исчезла в узком коридоре, дверь в процедурную хлопнула, как крышка коробки.

Из тени, подтягивая на животе застиранный халат, вышел Николай Павлович — старший хирург, высокий, сутулый, с лицом, будто вырезанным из старого дерева.

— Ага, вот и чудо-врач, — пробурчал он с недоброй улыбкой. — Всех теперь спасать взялся.

— Не время, — отрезал Артём, даже не повернув головы.

— Как раз время, — ядовито бросил Николай Павлович, уперев кулаки в бока. — Это тебе не какой-нибудь рабочий — человек партийный. Тут любой шаг в сторону — и головы нет, запомни.

— Так поможете или будете стоять? — раздражённо бросил Артём, чувствуя, как в груди поднимается злость.

— Я посмотрю, как ты сам выкрутишься, — процедил хирург, оставаясь на месте, скрестив руки.

За каталкой возник мужчина в сером костюме, высокий, сухой, с ледяным взглядом. Он окинул всех взглядом, словно размечал пространство.

— Кто ответственный? — спросил он, голос будто ломал воздух пополам.

— Я, — сказал Артём, чувствуя, как на него наваливается этот взгляд.

— Хорошо, — мужчина достал блокнот, щёлкнул крышкой авторучки. — Фамилия, имя, отчество?

— Серов Артём… — начал он, но голос предательски осел.

— Громче.

— Серов Артём Николаевич.

— Звание?

— Врач.

— Стаж?

Артём замялся, чувствуя, как внутри всё холодеет, как будто ледяная вода медленно подступает к самому горлу.

— Семь лет, — выдавил Артём, слова будто тонули в гуле коридора.

Мужчина в сером кивнул, отмечая что-то у себя в блокноте коротким, жёстким росчерком.

— Продолжайте, — бросил он, даже не подняв глаз.

Лидия уже вернулась, держа перед собой лоток, на котором всё было аккуратно разложено: ножницы, зажимы, шприцы, перевязочный материал. Артём склонился к каталке, всматриваясь в лицо пациента — губы у Михаила Григорьевича посинели, взгляд метался.

— Резкая боль справа? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Да… да чёрт вас… аккуратней! — сквозь зубы простонал больной, сжав край каталки до белых костяшек.

— Острый живот, — быстро сказал Артём Лидии, — аппендицит, возможно перфорация. Срочно в операционную.

— Везите, — резко бросил представитель НКВД. — Быстро, времени нет.

Каталку тут же повезли к дверям, колёса громко скрипели по плитке, оставляя за собой дрожащий, металлический след. Воздух в приёмном сразу потяжелел, как перед грозой.

На ходу Артём скомандовал, не оборачиваясь:

— Лидия, запиши: температура, пульс, давление. Всё до мелочей.

Он выхватил из стопки лист истории болезни, стал быстро писать, но рука дрожала, буквы расползались по полю, будто прилипали к бумаге.

— Анти… — начал было он, машинально выводя в строке «антисептик».

— Стой! — Лидия резко схватила его за запястье, сдавила так, что ручка чуть не выскользнула. — Не пиши это слово.

— Что?

— Вычеркни! — шепнула, но голос у неё был твёрдым, как лезвие. — Пиши — «спирт».

— Почему? — он не сразу понял, что случилось.

— Потому что, если увидят «антисептик» — спросят, что за препарат. А у нас его нет. И объяснять некому будет.

Артём посмотрел на неё, в глазах застыли сразу тревога и растерянность. Потом резко зачеркнул написанное и переписал, как велела Лидия. В коридоре скрипели носилки, хлопала дверь операционной, а на душе оседала вязкая осторожность, будто новая кожа.

— Всё, — пробормотал Артём, скомкав лист и бросив короткий взгляд на Лидию. В висках шумело, ладони вспотели, будто каждое слово могло стать доказательством против него.

Рядом Николай Павлович криво усмехнулся, скрестив руки на груди.

— Новички, — с ленцой бросил он, прищурившись. — Даже писать толком не научились.

— Лучше писать, чем болтать, — резко отрезал Артём, склонившись снова над бумагами.

Старший хирург вскинул брови, поджал губы:

— Ну-ну. Только не забывай, кто за всё головой отвечает, если что-то пойдёт не так.

Михаил Григорьевич на каталке снова застонал, захрипел, сжал простыню в кулаке:

— Делайте что хотите… только быстрее! Не тяни!

— Всё будет, — коротко пообещал Артём, выпрямился и повернулся к представителю НКВД. — Нам нужна стерилизация инструментов, эфир, кипяток, всё по списку. Срочно.

— Получите всё, — спокойно и даже почти с ленцой ответил тот, отступая на пару шагов. — Только чтобы он к утру был жив. Не ошибитесь.

Он задержал взгляд на Артёме, не мигая — глаза у него были какие-то странно пустые, прозрачные, в них не отражался ни свет ламп, ни суета вокруг.

— Поняли?

— Понял, — ответил Артём, стараясь держать голос ровно.

— Хорошо. Мы подождём здесь, — сказал мужчина и, словно всё решил, достал из внутреннего кармана сигарету, щёлкнул зажигалкой.

В углу, у двери, стоял санитар — тот самый, что всегда крутился на виду. Он сжимал в руках блокнот, ловил каждое слово, взгляд у него был липкий, жадный, словно он собирал трофеи.

В коридоре запахло табаком, эфиром и отчаянием.

— Эй, ты, — Артём резко повернулся к санитару, тот стоял у двери, будто врос в стену. — Воду и простыни неси, живо.

Санитар кивнул медленно, взгляд у него остался приклеенным к Артёму — в глазах что-то тянущее, внимательное, настороженное.

— Слушаюсь.

Когда он вышел в коридор, за ним тянулся холодок, словно тень оставалась в проёме. Лидия наклонилась ближе, голос её почти исчез в общем шуме:

— Он опять смотрит.

— Пусть, — отрезал Артём, взгляд был жёсткий, сейчас ему казалось, что нет времени даже на страх. — Сейчас не до него.

— Всё до него, — прошептала она, глаза мелькнули в сторону двери. — Особенно теперь. Смотри, не ошибись…

Николай Павлович наблюдал за ними с усмешкой, в лице — нескрываемое удовольствие от напряжения в воздухе.

— Так, значит, лучший врач? — протянул он, скрестив руки. — Сам НКВД выбрал. Вот теперь и посмотрим, чего ты стоишь на самом деле.

— Я не ради них, — коротко бросил Артём, не сводя глаз с пациента. — Ради него.

— Все так говорят, пока не сядут писать объяснительную, — хмыкнул старший хирург, в его голосе скользнула усмешка, будто он знал, чем всё кончится.

Из коридора донёсся глухой стук — санитар вернулся с железным ведром, шум воды заглушил разговоры.

— Вот, как просили.

— Ставь сюда. И инструменты неси на стерилизацию, — бросил Артём, уже не оборачиваясь.

Санитар поставил ведро, повозился у стола и, всё так же медленно, вышел из комнаты, дверь за ним прикрылась с характерным скрипом. В помещении стало тише, будто вся суета вдруг свернулась в один узкий пучок света под лампой.

Лидия протянула свежий халат, взгляд её был тревожным, почти испуганным.

— Серов, аккуратней, — сказала она очень тихо. — С таким пациентом… любое слово, любой шов — всё может против тебя повернуться потом.

Он молча надел халат, торопливо застёгивая тугие пуговицы.

— Понял, — сухо отозвался, сам себе удивляясь, как спокойно это прозвучало.

За окном завыл ветер, по двору промчалась чья-то тень, хлопнула дальняя дверь, где-то наверху с глухим стуком осыпался снег с подоконника.

Представитель НКВД затушил сигарету о стену, бросил окурок в ведро, шагнул ближе:

— Начинайте, — сказал он, и в этом слове не было ни угрозы, ни поддержки — только констатация.

Артём глубоко вдохнул, пальцы похолодели, взгляд на мгновение задержался на лице Михаила Григорьевича. В ушах стучало, будто вместе с пульсом гналась вся эта больничная ночь.

«Если ошибусь — конец», — мелькнула у него мысль, резкая, как вспышка.

Он подошёл к столу, чувствуя, как собственные шаги отдаются эхом в чужом, неподвижном воздухе.