Иван Фёдорович сидел, как будто врос в своё кресло — массивное, чуть продавленное, с облезлой кожей и резким запахом старого лака. В пальцах он теребил очки на толстой дужке, щёлкал ими по столу, будто взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить наружу. Лампа на столе едва жила — мутный абажур пускал пятна света по кипам бумаг, по стопкам карт, где проступали следы чёрнил и чужих судеб.

— Значит, вы — тот самый Серов, — начал он, не удостоив взглядом. Слова у него шли тяжело, словно пробирались сквозь сито усталости. — Спасли ребёнка, говорят?

— Да, — почти шепотом ответил Артём. — В приёмном.

— Чем? — коротко спросил главврач, подняв глаза через пенсне, будто разглядывал его не как человека, а как новую строчку в больничной истории. — Говорят, каким-то… прибором?

Артём внутренне сжался. Во рту всё пересохло, язык будто стал чужим, слова застревали между зубами.

— Обычным шприцем, — наконец выдавил он. — Я просто… вовремя сделал укол.

Воронцов, всё это время стоявший в стороне, чуть подался вперёд, голос его был глухой, но твёрдый:

— Он действовал быстро. Мальчик уже посинел, а этот… — кивок в сторону Артёма, — сразу понял, что делать. Без паники.

— Без паники, — усмехнулся Иван Фёдорович, и в этой усмешке сквозил недоверчивый интерес. — Интересно… У нас тут старшие хирурги иногда теряются, а вы — не растерялись.

— Пришлось, — коротко бросил Артём, опуская глаза.

Главврач откинулся назад, кресло издало скрип, похожий на старую сетку — кожа потёртая, с множеством трещин. Из приоткрытого окна тянуло слабым сквозняком, чуть колыхая стопку бумаг.

— Бумаги где? — спросил он после паузы, устало, будто перебирал список ежедневных потерь. — Паспорт, справка, рекомендации?

— Потерялись… — начал было Артём, — в пожаре на вокзале.

— Опять пожар, — проворчал Иван Фёдорович, криво усмехнувшись в угол стола. — С сегодняшнего дня, вижу, у нас эпидемия пожаров.

Воронцов осторожно сказал.

— Документы можно восстановить. Главное — человек на месте, а не бумага, — сказал Воронцов тихо, но твёрдо, как будто отгораживал Артёма от всей этой глухой бюрократии.

Главврач смерил его долгим взглядом поверх очков, поджав губы. Щурился, будто вчитывался в самого Воронцова, а не в его слова.

— Вы, Антон Сергеевич, всегда за всех поручаетесь, — протянул Иван Фёдорович, и по столу застучало перо, оставляя невидимые следы. — Помните, как с тем фельдшером было? Чем закончилось?

Воронцов вздохнул, плечи его чуть опустились, как будто он вдруг вспомнил усталость прошлых лет.

— Это другое, — негромко ответил он. — Этот парень знает, что делает.

— Знает, не знает… — пробормотал главврач, морщась, словно пробовал на вкус плохую новость. — У нас тут не волшебная лавка.

Он взял лист, быстро что-то черкнул, потом резко отложил ручку в сторону, как будто ставил точку не только в разговоре, но и в чьей-то судьбе.

— Ладно, — наконец сказал он, делая выдох сквозь зубы. — Временное принятие. Испытательный срок — неделя. За это время — принести документы. Если не принесёшь — вылетишь к чёртовой матери.

Артём кивнул, чувствуя, как всё вокруг сжимается до размеров стола и лампы.

— Понял.

Главврач махнул рукой, взгляд его вдруг стал совсем усталым.

— Не понял ты ничего, — бросил он, будто напоминая об устройстве вселенной. — Тут не Казань и не курорт. Тут, если кто на тебя донесёт — и глазом моргнуть не успеешь.

Дверь заскрипела, впуская в кабинет полосу тусклого коридорного света. На пороге появилась Мария Ивановна: строгая, в тёмной форме, с узким вытянутым лицом и усталыми, как старое зеркало, глазами.

— Звали, Иван Фёдорович? — голос Марии Ивановны был не громким, но в нём скользнул металл. Она вошла так, будто всю комнату уже заранее поделила на своих и чужих.

— Да, заходите, — Иван Фёдорович кивнул в сторону Артёма, даже не вставая. — Вот, новенький. Временно.

Взгляд Марии Ивановны упал на Артёма — острый, колючий, как холодное лезвие. За этим взглядом чувствовалась привычка видеть людей насквозь, считывать по жестам и голосу то, чего другие не замечают.

— Этот? — уточнила она, с недоверчивым прищуром. — А я думала, слухи…

— Какие слухи? — насторожился главврач, чуть подался вперёд, будто услышал треск чего-то опасного.

— Да всякие, — пожала плечами она, движения быстрые, резкие. — Что он тут с приборами какими-то. Что из тех, что умнее начальства.

— Хватит, — отрезал Иван Фёдорович, щёлкнув пальцами по столу. — Приборы, не приборы — мне всё равно, пока детей живыми оставляет.

— А потом что? — не сдавалась она, голос стал жёстче, будто за плечами уже был личный опыт. — Вы же знаете, как бывает. Сначала «спасатель», потом — проблема.

Воронцов быстро шагнул вперёд, едва заметно прикрыв Артёма собой.

— Мария Ивановна, не начинайте, — сказал он примиряюще. — Человек всего день как тут.

— А вы, Антон Сергеевич, не мешайте мне делать мою работу, — холодно бросила она. — Если вы поручились — вы и отвечайте. А я пригляжу.

— Приглядите, приглядите, — усмехнулся главврач, чуть качнувшись в кресле. — Раз уж у вас глаза острые.

Мария Ивановна кивнула — коротко, как констатация.

— Пригляжу.

Артём почувствовал, как по спине прошёл ледяной мураш, и ладони вспотели. В комнате повисло напряжение, похожее на глухой ток, и лампа вдруг зажглась чуть ярче, будто в знак немого предупреждения.

— Спасибо, — выдавил он, едва найдя в себе голос. Губы будто прилипли к зубам, слова давались через силу.

— Не мне спасибо, — спокойно ответила Мария Ивановна, глядя твёрдо, с каким-то взрослым, будничным укором. — Себе. Чтобы не подвёл.

Главврач уже опять углубился в бумаги, схватил ручку, как будто собирался перегнать всю усталость смены на бумагу.

— Всё, — коротко бросил он, не поднимая головы. — Можете идти. Документы — завтра. Без разговоров.

Артём кивнул, ощущая, как внутри поднимается тяжёлый ком — и чем дальше от стола, тем теснее в груди.

В коридоре шаги глухо отдавались от стен. Воронцов, всё ещё рядом, вдруг незаметно протянул ему шприц, обёрнутый полоской ткани, — жест, почти родственный, но и тревожный.

— Забери, — сказал он шёпотом, головой кивнув в сторону прохода. — И… смотри, избегай чужих слов. И незнакомцев. Здесь слухи долго не живут — они сразу бегут наверх.

Артём сжал шприц в ладони, кивнул — коротко, не споря, словно принял правила чужой игры.

— Понял.

На этом всё кончилось: в полутёмном коридоре их пути разошлись. Артём вернулся туда, где всё началось, в приёмный покой — лампа висела над столом, давая мутный, жёлтый свет, пахло йодом и чуть стёртой тряпкой. Стол был пуст, стерильно пуст: ни бумаг, ни надписей.

Он подошёл ближе, не веря своим глазам. Там, где утром осталась выцарапанная ручкой строка «A.S. 2025», теперь было только чистое, гладкое дерево. Отполированная поверхность, ни царапины, ни буквы — будто тут никогда ничего и не было.

Пальцы скользнули по этому месту.

«Не может быть…».

Он достал медальон, сжал его между пальцами так, что побелели костяшки.

«Мой дед? Или…».

Ветер за окном усилился, снег ударил по стеклу — по-настоящему, с глухим стуком, как в детстве по подоконнику. Артём стоял, не двигаясь, в свете дрожащей лампы, пока за его спиной не растворился коридорный гул и не остались только собственные мысли, отрывочные, тревожные.

«Что, если он уже был здесь?».