Тени на стенах сливались. Они будто сдвигались друг к другу. Лампа моргала. Она давала короткие вспышки света. От них карта перед Димитрием казалась живой. Она напоминала кожу под рентгеном. Чернила блестели влажно. Линии улиц дрожали. Они будто не могли удержать форму.

Он сидел неподвижно. Он почти не дышал. Взгляд был уткнут в северную часть карты. Туда, где должен был быть Петроград. Руки его дрожали. Перо, не дождавшись команды, выскользнуло из пальцев. Оно оставило на листе длинный мазок.

— Нет, — тихо выдохнул он. — Этого не может быть.

Он прищурился. Он наклонился ближе. Карта Москвы заканчивалась там, где начинался город-призрак его воспоминаний. Тот, что он знал по рассказам, по письмам, по чужим снам. Петроград был обозначен размыто. Он словно затёрт. Но не просто стёрто. В этом месте не было ничего. Никаких улиц, домов, даже следа бумаги. Чистое, холодное пятно.

Он провёл по нему пальцем. Кожа ощутила не гладкость. Она ощутила пустоту. Будто под бумагой зияло отверстие.

— Здесь ничего нет, — прошептал он. — Совсем ничего.

Голос дрогнул.

Он взял лупу. Но даже под увеличением ничего не было. Ни линии, ни точки. Просто белизна. Ни чернил, ни следа времени.

«Это не ошибка печати. Это провал. Слепое пятно».

Он выдохнул. Он откинулся на спинку кресла. Лампа отразилась в его глазах двумя зелёными огнями. Лицо на миг стало чужим. Оно стало мёртвым. Оно стало холодным.

«Если там ничего нет, значит, часть меня больше не существует».

Он почувствовал, как по спине пробежал холод. В висках стучало. Вдруг запахло карболкой. Запах был резким. Он был больничным. Он был до тошноты знакомым.

— Нет, — он зажал нос ладонью. — Этого не может быть.

Из воспоминаний всплыло: белые стены, тусклые лампы, капельница, монотонный кап-кап. Палата, где пахло железом и хлоркой. Девочка в бинтах смотрела пустыми глазами.

— Я здесь работал, — выговорил он. — Я спасал. Я пытался.

Он опустил глаза на карту. Пустота осталась. Только теперь казалось, что она чуть расширилась.

— Господи, — тихо сказал он. — Она растёт.

Слуги за дверью шептались. Шаги были короткими. Они были приглушёнными.

— Господин Владимир, вы всё ещё не ложились? — осторожно спросил один.

— Нет. Не входите, — ответил Димитрий. Он не оборачивался.

— Простите, просто время уже позднее.

— Уходи.

Шаги стихли.

Он снова наклонился над картой. Свет лампы будто поглощался этим белым пятном. Свет уходил вглубь бумаги.

Он взял перо. Он попробовал отметить границы пустоты. Но чернила не ложились. Перо просто скользило. Оно оставляло сухой след.

— Почему не пишет?

Он сжал перо сильнее. Он провёл ещё раз. В этот миг карта чуть дрогнула. Бумага под пальцами будто втянулась. Как кожа, когда к ней прикасаются чем-то холодным.

Он отдёрнул руку. Сердце бешено заколотилось.

— Чёрт.

Тишина сгущалась. Только часы на стене отмеряли равнодушные секунды.

Он встал. Он прошёлся по кабинету. Потом снова вернулся к столу.

— Слепое пятно Распутина, — произнёс он. — Вот оно. Место, где сознание прерывается. Где душа не может пройти дальше.

Он говорил почти шёпотом. Но в этих словах звучала живая, физическая боль.

— Если это точка, тогда она связана не с городом. С человеком.

Он снова наклонился. Он посмотрел на карту. Вокруг пустоты улицы начинали расползаться. Сама структура бумаги теряла устойчивость.

— Это он. Его тень. Она всё ещё движется.

Он поднял взгляд. Зеркало напротив отражало только часть комнаты. В нём не было его лица. Только кресло, стол, зелёная лампа.

Он медленно подошёл. Зеркало оставалось пустым.

— Нет, нет, нет, — он прошептал. Он касался стекла.

Поверхность была холодной. Она была как лёд. В этом холоде что-то дышало.

— Верни, — сказал он глухо. — Верни мне хотя бы это.

Из глубины зеркала на мгновение проступил силуэт. Тень фигуры, похожей на монаха. Черты лица были неразличимы. Только глаза. Две тёмные ямы.

— Ты, — Димитрий едва выдохнул. — Распутин.

Силуэт двинулся ближе. Лампа резко потускнела.

— Что ты сделал с моим слоем? — спросил он хрипло. — Почему там пусто?

Ответа не было. Лишь слабый, почти неразличимый звук. Будто шепот на грани слышимости.

Он шагнул назад. Он споткнулся о кресло. Он схватился за край стола.

— Не приближайся.

Тень в зеркале замерла. А на карте, оставленной без внимания, белое пятно вдруг окрасилось серым.

Он медленно подошёл обратно. Он посмотрел. На месте пустоты теперь проступил едва различимый контур лица. Мужское, бородатое, с закрытыми глазами.

— Господи, — выдохнул он. — Это он.

Он коснулся бумаги кончиком пальца. В тот же миг он услышал внутри себя тихое эхо. Словно кто-то произнёс его имя.

«Димитрий».

Он отдёрнул руку.

— Нет, нет!

Он схватил карту. Он свернул её. Он сунул под бумаги. Будто хотел задушить этот шёпот. Потом сел. Он закрыл лицо ладонями.

«Если он внутри хронослоя, значит, я не один. Но кто тогда я?».

За дверью снова послышались шаги.

— Господин Владимир, всё в порядке?

— Да, — сказал он. Он не поднимал головы. — Просто работаю.

Он остался сидеть в темноте. Пока лампа окончательно не погасла. И только слабое сияние от зеркала продолжало отражать пустое место. Там, где когда-то было его лицо.