Феликс медленно открыл дверь — тихо, как будто опасался потревожить сам воздух. Комната встретила его привычным холодом и запахом керосина. Тусклый свет лампы качался, отбрасывая на стену неуверенные тени, словно колебался сам, стоит ли освещать происходящее. За окном — снег, густой, вязкий, падающий лениво и беззвучно, словно кто-то стирал мир за стеклом, готовя чистый лист.

Он повесил пальто, опустил плечи, прислушался — из кухни доносился глухой шум воды, кто-то кашлянул в соседней комнате. Всё как обычно. Но воздух… был другим. Чужим. Плотным, как перед грозой.

Когда он повернулся, человек уже стоял посреди комнаты.

— Добрый вечер, Феликс Игнатьевич, — произнёс мужчина в сером пальто, небрежно сняв перчатку и стряхнув с неё снег.

Феликс застыл. Сердце больно ударилось в груди, а пальцы на мгновение оцепенели.

— Простите… вы?.. — голос дрогнул, стал выше, чем хотелось.

Мужчина чуть улыбнулся — без тени тепла, чисто механическим движением губ.

— Товарищ Орлов, — сказал он. — Просто Орлов.

Он говорил вежливо, спокойно, но за этой спокойностью чувствовалось что-то холодное, словно остриё, спрятанное под тканью. Его глаза, серые, пронизывающие, скользнули по комнате — по столу, по лампе, по узкой кровати, по сапогам Феликса у двери. Всё было предметом анализа, будто комната — досье, а её обитатель — подозреваемый, ещё не осознавший своей вины.

— У вас назначена встреча? — спросил Феликс, стараясь, чтобы голос не звучал жалобно.

— Встреча? — Орлов чуть усмехнулся. — Мы ведь не в театре, Феликс Игнатьевич. Хотя, если подумать, театр — понятие растяжимое.

Он подошёл ближе, шаги звучали мягко, беззвучно даже, но Феликсу показалось, что каждый из них — удар.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Орлов, указывая на кровать. — Вы ведь не возражаете, если я присяду?

Феликс машинально кивнул.

Они сели напротив друг друга: Орлов — уверенно, слегка откинувшись, Феликс — неловко, как ученик перед экзаменом.

— Ваши методы, — начал Орлов, медленно, тщательно подбирая слова, — вызвали интерес у серьёзных людей.

— Мои методы? — переспросил Феликс, ощущая, как ладони становятся влажными.

— Да, — продолжил тот, не мигая. — Ваши способы стерилизации, скорость обработки инструментов, качество работы. И всё это — в условиях дефицита. Удивительно, не находите?

Феликс сглотнул.

— Я просто… применяю то, что известно. Старые методы. Иногда помогает логика, здравый смысл.

— Логика, — повторил Орлов, чуть склонив голову. — Здравый смысл. Прекрасно. Но, знаете, в нашем времени это редкий дефицит. Почти такой же, как антисептик.

Он усмехнулся, но глаза остались неподвижными.

— Нам нужен ваш отчёт. Подробный. Для специализированного института.

Феликс почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Отчёт?

— О ваших методах, Феликс Игнатьевич. Всё, что вы применяете. Формулы, процессы, пропорции. Мы люди дотошные.

— Конечно… я... могу составить краткое описание...

— Не краткое, — перебил Орлов мягко, но с нажимом. — Подробное. И ещё... автобиографию. Детализированную. Без белых пятен.

Он поставил ногу на ногу, глядя прямо на Феликса.

— Вы ведь понимаете, — сказал он тише, — что это не формальность.

Феликс кивнул. Медленно. Голова работала как через вату.

«Автобиография без белых пятен… Господи, да у меня вся жизнь — одно белое пятно для них».

— Конечно, — сказал он тихо. — Я помогу, как смогу.

— Вот и отлично, — сказал Орлов, вставая. — Я всегда ценю людей, готовых помочь делу.

Он прошёлся по комнате, неторопливо, будто что-то обдумывал. Взгляд снова скользнул к полу — к тому самому месту, где под доской лежала фотография.

Феликс почувствовал, как в груди нарастает паника.

Орлов, однако, не остановился. Он подошёл к окну, провёл пальцем по стеклу, где иней нарисовал тонкие ветви, похожие на артерии.

— Красиво, — сказал он, словно между делом. — Зима, холод, следы исчезают быстро. Удобное время для чистоты.

Он повернулся.

— Я загляну через пару дней, Феликс Игнатьевич. С отчётом и автобиографией. Думаю, у вас не возникнет трудностей.

— Конечно, нет, — пробормотал Феликс. — Я… подготовлю.

Орлов подошёл ближе. На расстоянии вытянутой руки. Его голос стал ниже:

— В наше время трудности возникают только у тех, кто пытается их скрыть.

Он задержал взгляд — долгий, почти физический. Потом надел перчатку, открыл дверь.

— Отдыхайте, доктор. Ваша работа действительно ценна.

Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.

Феликс ещё несколько секунд сидел, не двигаясь, слушая, как отдаляются шаги по коридору. Потом рывком встал, подошёл к двери, повернул ключ. Только тогда позволил себе дышать.

Он сел на пол, уставился на лампу, что едва теплилась на столе. Комната казалась другой — как будто Орлов, уходя, оставил в воздухе некий запах, смесь холода и власти.

Феликс осторожно отодвинул половицу. Фотография была на месте. Он провёл пальцем по лицу своего двойника и закрыл глаза.

«Они знают. Михаил рассказал… или Клавдия. Или сам снег, чертов снег, донёс. Всё теперь — под их взглядом. Отчёт, автобиография — это не просьба. Это допрос с отсрочкой».

Он положил доску на место, вытер руки.

«Главное — не паниковать. Улыбаться. Писать аккуратно. О себе, которого никогда не было. И молиться, чтобы они не спросили — кто я на самом деле».

Лампа мигнула, осветив на мгновение его лицо — усталое, с провалами под глазами, чужое самому себе. Потом свет погас, и осталась только тишина.

За окном снег падал гуще. Белый, безмолвный, как бумага, на которой завтра нужно будет написать автобиографию.