Стоматологическое отделение встречало запахом карболки, с примесью ржавого железа и той особой больничной духоты, которая въедается в стены, в полы, даже в стекло окон. Воздух здесь был вязким, тяжёлым, будто им дышали слишком многие, оставляя после себя не только углекислоту, но и тревогу, и следы чужих страданий. На стекле — наледь, мутная, с жёлтыми пузырями воздуха внутри, словно сама зима сюда вползла и застыла. Стены облупились, на углах просвечивал прежний, почти стёршийся, бледно-зелёный слой — память о другом времени, когда всё тут, возможно, было новее, да светлее.

Феликс стоял у стола, бережно раскладывая инструменты, будто перед ним был не железный лоток, а шкатулка с драгоценностями. Зеркальце с мутными краями, щипцы, баночка с раствором — густым, серым, похожим на воду из подвала, самодельный шприц, похожий на маленькую бомбу. Белый халат на Феликсе висел так, будто и он устал: прозрачный от стирок, рукава коротковаты, воротник топорщится, застёжки давно не держат. Он дёргал их машинально, как будто надеялся, что от этого станет уверенней.

— Ну, проходите, — сказал Феликс, стараясь не смотреть на свои руки, а глядя на дверь, — садитесь, пожалуйста.

Пётр Николаевич вошёл, словно в холодную воду шагнул — неохотно, плечи сдвинуты, руки в кулаки, лицо хмурое, брови сдвинуты. От него пахло машинным маслом и сыростью, будто он всю ночь провёл где-то в мастерской. Глаза у него были такие, что невольно хотелось оправдываться — не лечить пришёл, а выспрашивать, проверять, не солгут ли.

— Вот сюда, — Феликс показал на кресло, в которое стелился свет из мутного окна. — Ложитесь… то есть садитесь.

Пётр хмыкнул, уголки губ дёрнулись.

— У вас тут, доктор, как на допросе, — сказал он, оглядываясь, — всё железное, холодное.

— Так ведь больница, — пожал плечами Феликс, выдавливая из себя что-то вроде улыбки. — Не чайная.

Вслед за ним в комнату вошла Мария Васильевна — санитарка, в руках у неё ведро, из которого тянулся запах старого хлорки, и тряпка, которой она постукивала по бедру, словно так задавала себе ритм работы.

— Ой, Петька опять с зубом, — махнула она рукой, с улыбкой, в которой было больше участия, чем насмешки. — Я ж тебе говорила, не грызи гайки, а ты всё своё: "я мужик". Мужики, они такие…

— Помолчите, Мария Васильевна, — проворчал Пётр, с трудом разжимая зубы. — Я и без вас знаю, где болит.

— Ага, знаешь… — фыркнула она, прислонившись к стене, — только потом орёшь на весь коридор, как бык на бойне.

Феликс смутился, щеки залились слабым румянцем — ему казалось, что всё внимание теперь обращено к нему, к его неуверенным рукам.

— Давайте посмотрим, — тихо предложил он, делая шаг навстречу, — как давно болит?

— Третий день уже, — выдохнул Пётр, садясь с трудом, будто под ним кресло проваливалось в пол, — щёку раздуло, не сплю, есть не могу.

— Понятно… — отозвался Феликс, надевая перчатки, которые на большом пальце были рваными, латка давно отвалилась. Он работал быстро, будто пальцы сами всё знали: заглянул в рот, осторожно осветил зеркало — у корня уже собирался гной, десна распухла, зуб держался из последних сил.

— Придётся вскрыть, — ровно сказал Феликс, не отводя взгляда. — Иначе хуже будет.

Пётр напрягся, будто пружина внутри него сжалась ещё сильнее.

— Вскрыть? Без укола?

— Укола нет, — спокойно, но виновато сказал Феликс. — Закончился. Но я сделаю быстро, честно.

— Ага, быстро… — буркнул тот, но уже без прежнего задора, — только потом неделя без сна.

— Или месяц с воспалением, — пожал плечами Феликс, чувствуя, как тянет в животе от чужого страха.

Мария прыснула, прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться громче.

— Делай, Петь, что доктор велит, — бросила она с укоризной, — он хоть аккуратный. Не то что Клавдия, та как схватит щипцами — потом пол-лица опухает, и три дня только стонешь.

— Я аккуратный, — согласился Феликс, кивая, будто убеждал больше себя, чем других. — Только не двигайтесь, ладно?

Он взял тонкий зонд, аккуратно опустил в раствор, движения были точные, почти механические, выработанные до автоматизма. Смешал жидкость — немного спирта, немного настоя зверобоя, капля уксуса. В двадцать пятом за это бы давно выгнали, но здесь это считалось почти волшебством.

— Что это вы там мешаете? — Пётр подозрительно вытянул шею, следя, как пузырится жидкость в баночке.

— Антисептик, — спокойно ответил Феликс, встряхивая раствор. — Чтобы воспаление не разошлось.

— Пахнет… будто лаком для ботинок, — поморщился Пётр, шмыгнув носом.

— Главное, чтобы помогло, — отозвался Феликс, не поднимая глаз, будто сам себе напоминал: всё здесь ради пользы, не ради запаха.

— Ну, смотрите, доктор, — Пётр сузил глаза, прищурился так, что в уголках кожи собрались грубые морщины. — Если что не так — я жалобу напишу.

Мария Васильевна всплеснула руками, чуть не опрокинув ведро.

— Господи, Петь, да ты бы хоть рот не открывал до процедуры! Доктор у нас человек новый, не привык ещё.

— Да ладно, — махнул он, тяжело выдохнув. — Проверить не вредно. Сейчас кругом шептунов хватает.

Феликс поднял взгляд. В глазах у него — усталость и осторожность.

— Каких шептунов?

— Да таких… — Пётр наклонился ближе, понизил голос до шёпота, будто боялся, что и стены могут донести. — Что болтают про западные методы, про всякие тайные общества. Всё новую медицину ищут, а потом исчезают. Знаем мы таких.

— Ну, я не из них, — сухо отозвался Феликс, чувствуя, как в груди всё сжимается.

— Посмотрим, — хмыкнул Пётр, но спорить не стал, только открыл рот, выжидая.

Феликс работал быстро, руки его двигались точно, без лишней суеты. Лёгким движением он раскрыл полость, поддевал зондом, дренировал очаг воспаления. Гной вышел с лёгким хлопком, острый запах резанул в нос. Пётр зашипел, будто раненный зверь, вцепился пальцами в подлокотники кресла, побелели костяшки.

— Потерпите, — тихо сказал Феликс, сам с трудом сдерживая дрожь в пальцах, — осталось совсем немного.

— У-у-у… мать твою… — прохрипел Пётр, вытирая слёзы, проступившие от боли.

— Не ругайтесь, — Мария уже стояла в дверях, укоризненно покачивая головой. — Тут люди лечатся, не на заводе.

— Мария Васильевна, — попросил Феликс, не отрываясь от работы, — принесите, пожалуйста, чистую вату.

— Сейчас, сейчас, — кивнула она и вышла, причмокивая губами, как будто у неё тоже заныл зуб.

Феликс закончил чистку, аккуратно промыл полость раствором. На миг его взгляд скользнул по руке Петра — тот опустил ладонь, натягивая рукав. И вдруг под серым сукном мелькнул тонкий шрам, выведенный в форме спирали. Узнаваемый знак, тот самый, что преследовал Феликса в последних днях, в лицах и тенях.

Он застыл, зонд в руке замер, сердце коротко споткнулось.

«Опять этот символ…».

Пётр сразу поймал его взгляд, среагировал мгновенно, по-звериному резко.

— Что уставился?

— Ничего, — быстро отозвался Феликс, выпрямляясь, пряча руки за спину. — Просто… интересная татуировка.

— Это не татуировка, — рявкнул Пётр и резко натянул рукав. — Рабочая травма.

— Бывает, — мягко согласился Феликс, стараясь вернуть голосу обычный тон. — У меня самого… вот, шрам от скальпеля.

— Ага. От скальпеля, — Пётр глухо усмехнулся, но в глазах зажглось что-то настороженное. — Только вы, доктор, всё как-то не так делаете. Не как у нас принято.

— Главное — результат, — спокойно сказал Феликс, с трудом удерживая улыбку.

— Ну-ну. Только потом, если что, я Клавдии расскажу. Пусть проверит, кто вы такой на самом деле.

В груди у Феликса будто бы на секунду опустилась ледяная глыба — резкая, тяжёлая, беззвучная.

— Проверяйте, — тихо ответил Феликс, глядя на свои дрожащие пальцы. — Я ничего не скрываю.

В это время Мария вернулась, в руке у неё — баночка с ватой. Она быстро поставила её на стол, посмотрела на Петра, и, когда тот отвернулся, наклонилась к Феликсу, шепнула чуть слышно, с тревогой в голосе:

— С ним осторожней. Он из этих… активных. Всё замечает, всё слышит.

— Понял, — коротко бросил Феликс, не глядя ей в глаза, чувствуя, как между лопатками холодеет.

Пётр уже поднялся с кресла, поправил куртку, размял плечи. Глаза его снова стали жёсткими, почти пустыми.

— Доктор, — сказал он, голос его прозвучал как предупреждение, — если всё пройдёт, спасибо скажу. А если нет — узнаете, как у нас с халтурщиками поступают.

— Понимаю, — тихо произнёс Феликс, — рот содой полощите, через день — на осмотр.

— Если жив буду, — буркнул Пётр, не глядя, и вышел, хлопнув дверью так, что в стекле задрожали трещинки.

Мария выдохнула шумно, будто только что выплыла из-под воды.

— Ну и тип, — покачала она головой, отжимая тряпку. — С такими лучше дел не иметь. Всё им не так, всё они подозревают.

— Да уж, — пробормотал Феликс, убирая инструменты обратно, на ходу протирая их.

— А вы, Федя, молодец, — вдруг сказала Мария, и в её голосе зазвучала тихая, почти материнская гордость. — Быстро, чисто, почти без крови. Клавдия так не умеет.

— Я просто… немного иначе делаю, — попытался объяснить Феликс, но голос его звучал неуверенно, почти чуждо.

— Вот и зря, — Мария взглянула на него внимательно, пристально, будто искала что-то за словами. — У нас тут за "иначе" можно без работы остаться.

Феликс молчал, вытирал инструменты, как будто мог стереть этим движением весь страх, всю эту тягучую, затаённую тревогу. Мария ушла, запах дешёвого мыла и влажных тряпок остался после неё в воздухе, как напоминание о реальности.

Он опустился на стул, смотрел на свои ладони, — они чуть подрагивали, от напряжения или холода, уже не разобрать.

«Тот же знак, — мысленно проговорил он, и внутренний голос звучал глухо, отдалённо. — Как на медальоне. Как у той женщины…»

Из коридора донёсся тяжёлый шаг — звук гулко отдавался под рёбрами. Кто-то остановился у самой двери, тень легла на порог.

— Товарищ Серебряков? — голос Гринько, надзирателя, прозвучал с ленцой, но внутри было что-то цепкое, жёсткое. — Свободны будете?

Феликс поднял голову, взгляд его зацепился за чёрную фигуру в дверях.

— Да… конечно, — отозвался он, чувствуя, как внутри туго сжимается что-то, похожее на пружину.

— Зайдёте ко мне после обеда. Есть разговор.

Шаги удалились, затихли где-то у лестницы.

В отделении снова наступила тишина, только где-то под окном лениво капала вода, а старая бормашина в углу потрескивала, будто живая, нашёптывая свои истории сквозняку.