Граммофон молчал уже давно, как будто забыл свою былую роль, но игла по-прежнему скреблась по пластинке, раздаваясь по комнате редкими потрескиваниями. Эти звуки — слабые, почти стыдливые — походили на чей-то тайный сигнал, как будто кто-то невидимый продолжал стучать пальцем по деревянному столу, проверяя: здесь ли ещё все, не исчезли ли. Свет керосиновой лампы угасал, становился всё желтее, мрачнее — жухлый, тяжёлый, болезненный. Тени от предметов разрослись, поползли по стенам, а на оконном стекле расползалась запотевшая мгла. Снаружи медленно, с ленивой неотвратимостью, таяли снежинки, оставляя мокрые, извилистые дорожки, будто кто-то плакал тихо и незаметно, лицом к ночи.

Екатерина сидела неподвижно, подпирая ладонью щёку, словно старалась не замечать, как всё вокруг становится чужим и неуютным. Её губы были прижаты друг к другу, морщинка на лбу казалась глубже обычного.

— Опять стреляет… — выдохнула она сквозь зубы, едва слышно. — Третий день уже. Спать не могу, сил никаких.

Феликс обвёл взглядом тесную, знакомую до мелочей комнату: стол с неровными ножками, миска с сухарями, тряпка, застиранная до прозрачности, болтается на гвозде вместо полотенца. Керосиновый запах стал таким густым, что хотелось заслониться рукой, отодвинуться, сделать шаг к окну, где холод свежее и чище.

— В поликлинику не ходили? — спросил он негромко, стараясь говорить так, будто этот вопрос — пустяк.

— Вы смеётесь? — Екатерина подняла на него уставший, воспалённый взгляд, в котором дрожала усталость и что-то похожее на страх. — Сейчас? Куда я пойду, к кому? Там на каждого смотрят, как на врага. Скажешь не то слово — и всё.

— Ну… может, всё-таки… — начал Феликс, но она сразу его перебила, и голос её стал глуже, твёрже.

— Нет. Вы же врач, — произнесла она, будто ставила точку, — Помогите вы. У вас руки… правильные.

Он опустил глаза, не зная, как на это ответить. На полу, возле его ноги, стояла старая кожаная сумка — потрёпанная, но надёжная, внутри лежали инструменты: аккуратно завернутые, самодельный антисептик в пузырьке, шприц, который он собрал сам, ещё в прошлом году, из найденных где-то в подвале деталей.

«Сумасшествие, — мелькнуло у него в голове, как вспышка. — Лечить кого-то здесь — значит подписать себе приговор».

— Я не стоматолог, — сказал он, чувствуя, как слова звучат неуверенно, будто пытается отгородиться стеной от происходящего. — Я по другой части.

— Какая разница, — усмехнулась Екатерина сквозь боль, голос её хрипел, но в глазах мелькнула искра иронии. — Там всё одно — щипцы да спирт.

Он выдохнул, поднял на секунду взгляд к потолку, будто ища там ответа, а потом молча открыл свою старую сумку, достал небольшой пузырёк мутного стекла.

— Это не спирт, — сказал он, осторожно, чуть сдавленно, словно опасался, что кто-то подслушивает. — Сам делал.

— Сам? — удивление мелькнуло на её лице, будто вспышка, и тут же исчезло, растворилось в боли. — А из чего?

— Из… ну, из трав. И спирта, конечно.

— А пахнет как будто керосином.

— Похож, — признал он. — Но убивает заразу лучше, чем боль снимает.

— Ладно, давайте уж, — сказала она, выпрямив спину. — Хуже не будет.

Он подошёл ближе, поставил лампу так, чтобы жёлтый свет падал прямо ей на лицо, выделяя каждую складку, каждую морщинку возле глаз. Екатерина послушно открыла рот, и только лёгкая дрожь в глазах выдавала напряжение. На секунду в комнате стало совсем тихо, даже потрескивание граммофона теперь звучало будто издалека.

— Вот тут, — показала она пальцем, — второй справа.

Он склонился, осмотрел. Зуб был надломлен, опухоль расползалась к десне, гной уже светился у самого основания. Запах был острым, неприятным, но он не морщился.

— Надо чистить, — произнёс Феликс, пытаясь говорить твёрдо. — Иначе хуже будет.

— Делайте, — сказала Екатерина, не глядя ему в глаза.

— Больно будет.

— Уже больно.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов, вынул пинцет, осторожно смочил его антисептиком. Воздух сразу наполнился крепким, резким запахом, будто в комнате загорелась маленькая лампада. Начал аккуратно прочищать воспалённое место, стараясь не зацепить лишнего. Екатерина вздрогнула, но не вскрикнула — только крепче вцепилась пальцами в шершавый край стола.

— Потерпите, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— Терплю, — выдохнула она, зубы её царапали собственное дыхание, а пальцы побелели от усилия. — Господи, и зачем я только родилась с зубами.

Он едва улыбнулся, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, по-дружески:

— Без зубов хуже, поверьте.

— А вы что, без них жили?

— Почти, — отозвался Феликс машинально, и только потом понял, что выболтал лишнее.

— В смысле — почти?

— Да… ну… было время, — пробормотал он, склонившись ещё ниже, чтобы её глаза не встретились с его взглядом. — На службе.

Екатерина не стала спрашивать дальше. Просто сидела, тихо, дышала носом, не отрываясь от собственной боли.

Через пару минут он закончил — аккуратно промыл ранку, наложил на воспалённое место крошечный ватный комочек, который пах антисептиком и чем-то знакомым из детства, когда всё ещё казалось возможным исправить.

— Всё, — сказал он, выпрямляясь и вытирая руки о чистую тряпку. — Теперь пусть поболит немного, потом отпустит.

Екатерина осторожно потрогала щёку, словно не верила, что боль может отступить хотя бы на время. Села ровнее, плечи чуть расправились, и в глазах появилась слабая, но настоящая благодарность.

— Вы как колдун, честное слово.

— Нет, — тихо отозвался он, — просто знаю, где болит.

Она улыбнулась, устало, уголками губ, но в этой улыбке было тепло — то самое, человеческое, что встречаешь нечасто.

— Спасибо вам, Феликс Антонович.

— Не стоит, — он качнул головой. — Только… не говорите никому.

— Думаете, я глупая? — Екатерина чуть вскинула бровь, в голосе её прозвучала горькая ирония. — Тут за «спасибо» уже могут спросить — за что именно.

Они замолчали. Лампа снова мигнула, мягко, как будто поддерживала паузу, а где-то за стеной тянулся скрип пола — медленный, осторожный.

— Можно я вас ещё кое о чём попрошу? — вдруг тихо спросила Екатерина, не глядя ему в глаза.

— Если смогу.

— У меня подруга… — она замялась, собирая слова, — не совсем здорова. Не ходит в больницы. Вы бы глянули?

— Что с ней?

— Ну… сама не скажет. Вы просто посмотрите.

Он устало вздохнул, провёл ладонью по щеке.

— Хорошо. Только без лишних людей.

— Конечно, — Екатерина сразу закивала, уже на ходу, направляясь к двери. — Минутку.

В коридоре послышались её быстрые шаги, потом глухой, почти неразличимый шёпот. Вернулась она не одна: за ней вошла женщина — худая, тонкая, почти прозрачная в старом пальто, с тёмным платком, туго повязанным на голове. Лицо усталое, глаза будто потухли, под ними залегли глубокие тени.

— Это Надежда, — сказала Екатерина, едва слышно. — Надя, вот товарищ Серебрянский, он поможет.

— Да не надо мне, — прошептала Надежда, едва слышно, будто сама боялась своих слов. — Не стоит.

— Надя, не спорь, — коротко, по-домашнему строго сказала Екатерина.

Феликс встал, придвинул стул поближе.

— Что беспокоит?

— Да пустяки, — отозвалась она, отводя взгляд. — Голова болит. Иногда сильно.

— Сколько времени?

— Дня три, может, четыре…

Он подошёл ближе, наклонился, и тут заметил, что Надежда всё время держит руку на шее — не просто так, а будто что-то прикрывает, прячет. Рука лежит напряжённо, пальцы чуть побелели от усилия.

— Можно посмотреть? — спросил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как у любого врача.

Надежда замерла, задумчиво потёрла край платка, потом решилась — отдёрнула ткань от шеи, и на секунду оголила бледную кожу, где обычно прячут ожоги, шрамы, случайные следы.

То, что он увидел, мгновенно перевернуло внутри что-то старое, забытое. Чуть выше ключицы на коже был набит маленький, чёткий знак: спираль, аккуратно пересечённая короткой прямой. Тот самый символ, который он уже встречал сегодня — на листке, вынутом из-под скатерти, и на чертеже под занавеской, среди выцветших линий.

Феликс не позволил себе ни дрогнуть, ни удивиться — только коротко кивнул, будто ничего необычного не заметил.

— Всё в порядке, — произнёс он спокойно, даже слегка ободряюще. — Просто воспаление лимфоузла. От холода бывает.

— Значит, не страшно? — спросила Екатерина, всматриваясь в его лицо, словно пыталась понять, врёт он или нет.

— Нет. Компресс поставлю, — подтвердил Феликс.

Он вынул из сумки свежий бинт, смочил в растворе, ловко наложил на шею Надежде. Она не смотрела на него, только сжала губы и вдруг тихо, едва слышно сказала:

— Вы… не спрашивайте, ладно?

— Не спрашиваю, — тихо ответил он, чувствуя, как всё в комнате стало вдруг очень хрупким, опасно прозрачным.

Екатерина стояла рядом, не двигаясь, но глаза её были настороженными, следили за каждым его движением.

Когда он закончил, Надежда торопливо поправила платок, снова прикрыв шею, и, не сказав больше ни слова, быстро вышла из комнаты, растворяясь за дверью.

Феликс остался стоять с тряпкой в руках, чувствуя на пальцах слабый запах антисептика и что-то ещё — тревогу, расползающуюся по комнате, как холод по полу.

— Спасибо вам, — тихо сказала Екатерина, её голос был сдержан, но в нём звенела настоящая благодарность. — Вы помогли ей.

— Там нужно наблюдать, — сказал он. — Если станет хуже — скажите мне.

— Скажу, — кивнула она. — Только, пожалуйста… никому, что она тут была.

— Я понимаю.

Екатерина подошла ближе, заглянула ему в глаза — пристально, не мигая, как будто хотела рассмотреть всё, что было спрятано за обычной усталой улыбкой.

— Вы ведь не просто врач, да?

— Почему вы так думаете?

— Потому что вы всё время будто чего-то ждёте. Слушаете не ушами, а… будто сразу всем собой.

Феликс не сразу нашёл, что ответить, в груди ощутился пустой, тяжёлый ком.

— Просто… осторожный, — выдавил он наконец.

Она чуть улыбнулась, уголки губ дрогнули.

— Осторожные долго живут.

— Не всегда, — пробормотал он, отворачиваясь.

Она прошла к лампе, коснулась фитиля — свет чуть затрепетал, мигнул, и снова проявился тот странный ритм, словно где-то в темноте, за стеной, кто-то снова подавал сигнал.

Феликс поднял взгляд на окно — за мутным стеклом снег ложился медленно, как в замедленном кино, и в каждом сугробе отражались три маленьких, настойчивых огонька, будто кто-то смотрел на них с улицы, не мигая.

«Если это риск, то я уже в нём по уши», — подумал он.