Он сжал штифт в ладони, и на миг реальность будто покачнулась, стала зыбкой, ненадёжной. В висках гулко билось — не то кровь, не то чужие шаги; в ушах стучало эхо, будто кто-то вдалеке ударял по стеклу.

«Если это тот самый штифт… значит, он прошёл через время. Или… я прошёл к нему?».

Эта мысль легла в мозгу ледяной пластиной. Он не знал, чего в ней больше: страха или предвкушения.

Феликс поднял глаза на окно. За стеклом снег шёл густо, медленно, как будто не падал, а тянулся, опускаясь вязкой, мутной жидкостью. Лампочки во дворе гасли одна за другой, ночь сгущалась.

Он сунул штифт обратно в карман, плотно запахнул халат, будто тот мог его защитить. Вышел в коридор — шаги отдавались гулко, слишком громко в этой пустоте. Где-то впереди хлопнула дверь, и голос Клавдии прозвучал резко, почти раздражённо:

— Кто там?

Феликс откашлялся, пытаясь вернуть себе голос.

— Это я, Фёдор, — коротко отозвался он.

— А, вы, — сухо сказала Клавдия. — Поздновато, не находите?

— Закончил с инструментами, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал устало, буднично.

— Закончили — идите. Тут не ночлежка.

— Да, конечно.

Он прошёл мимо, ощущая, как штифт оттягивает карман, тяжёлый, как камень, будто чужая судьба.

На улице было темно, снег летел густой стеной, уже занёс все следы на дорожке — и больница, и город, и весь этот день исчезли в белом, холодном дыму.

«Если здесь был другой, если кто-то уже пытался…».

Он не договорил мысль. Просто крепче сжал карман, в котором теперь лежало невозможное — как доказательство, что время не всегда идёт только вперёд.

— О, Федя! Иди-ка сюда. Чайку хочешь? — Игорь стоял у стены с железной кружкой, от которой поднимался пар.

— Нет, спасибо, — ответил Феликс, голос почему-то прозвучал хрипло, будто он простудился.

— А зря. Греет, — пожал плечами Игорь и отхлебнул, в уголках глаз смешинка. — Слушай, ты не обижайся, но ты тут всех удивил.

— Чем?

— Да чем, чем… — санитар усмехнулся, мотнул головой в сторону коридора. — Ты лечишь будто с прицелом. Быстро, ровно, ни крови, ни воплей. У нас как обычно? Полчаса криков, потом бинт на ухо, потом ещё неделя жалоб. А у тебя — щёлк, и готово. Даже я испугался, если честно.

— Стараюсь, — тихо сказал Феликс, с трудом улыбнувшись.

— Вот-вот, стараешься. — Игорь кивнул, пристально взглянув. — А народ уже шепчется. Говорят, ты где-то учился… ну, не здесь.

— В Калининском, — машинально сказал Феликс, как будто защищался паролем.

— Да ладно, — Игорь ухмыльнулся шире, подмигнул. — Никто не верит. Говорят, ты, мол, за границей учился. Или в Москве. А может, в армии — у них там своя медицина.

Феликс сжал кулаки в карманах, ногти впились в ладонь. Воздух вдруг стал тесным, тяжёлым — будто в нём появилась невидимая угроза. Снег за окном шёл стеной, скрывал двор, будто бы отрезал все пути обратно. Он смотрел на Игоря, а внутри разрасталось странное, нервное чувство: здесь каждый шаг — экзамен, каждый взгляд — проверка.

— Пусть говорят, — бросил Феликс, пытаясь держаться спокойно, хотя пальцы всё ещё были сжаты в карманах.

— Да я-то что, — Игорь развёл руками, примиряюще улыбаясь. — Только знаешь, у нас язык — как чай: чем дольше держишь, тем горче.

Он откинулся на спинку стула, уставился в потолок, потом вдруг понизил голос, наклонился ближе, чтобы никто лишний не услышал:

— Ещё, между прочим, вспомнили одного такого же. Лет двадцать назад.

— Какого такого же?

— Врача, — тихо сказал Игорь, глаза у него стали внимательнее, серьёзней. — Говорят, тоже странный был. Всё что-то новое придумывал, ночами сидел в кабинете, чертежи рисовал. Всё про какие-то машины толковал — мол, можно в зуб гвоздь вживить, чтоб коронка держалась. Смеялись мы, конечно… Он говорил: «через сто лет все так будут делать».

Феликс почувствовал, как холод прошёл по спине — тонкой, липкой лентой, словно сквозняк.

— И что с ним стало?

— Исчез, — просто ответил Игорь, пожав плечами. — Вот так — утром приходим, кабинета нет. Ну, сам кабинет есть, а его — нет. Ни халата, ни инструментов, ни даже записки. Только листок остался, каракули одни.

— Каракули?

— Ну да, — Игорь пожал плечами, — какой-то чертёж, спираль, стрелочки… и всё. Потом бумаги куда-то увезли, начальство забрало. А Клавдия, между прочим, тогда ещё медсестрой была. Она его знала, говорила, что он «чудной». Только не любила о нём вспоминать.

Феликс кивнул, изо всех сил стараясь не показать, как у него пересохло во рту. Мысли бегали по кругу, словно искали выход из лабиринта, в котором за каждой стеной — только эхо собственного страха.

— Интересная история, — выдавил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. Но внутри всё кольнуло, будто чужая жизнь вдруг сжалась до одной истории в устах санитара.

— Да ну, сказки, — Игорь махнул рукой, будто хотел развеять лишние тени. — Ты, главное, не засиживайся по вечерам. А то скажут ещё, что у нас опять чудной завёлся.

Он рассмеялся, голос прокатился по пустому коридору, задел двери, утих на потолке. Феликс не ответил, только кивнул, будто ловил невидимый сигнал тревоги.

Игорь пошёл дальше, его шаги гулко отдавались в длинных стенах — будто шли сразу несколько людей. Из какого-то кабинета донёсся скрип бормашины: сухой, резкий, словно кто-то выцарапывал по железу не слово, а предупреждение.

Возле двери в ординаторскую стояли две медсёстры. Как только Феликс подошёл ближе, они замолкли. Одна, молодая, украдкой глянула, чуть отступила:

— Это он, да? — спросила она вполголоса.

— Он, — коротко ответила другая, глаза у неё были холодные. — Клавдия про него спрашивала.

Феликс сделал вид, что не слышит. Сердце билось неровно, ладони вспотели, и вдруг мир снова сузился до коридора, стен, дверей, взглядов — всё будто смотрело, всё знало.

«Клавдия про меня спрашивала, — отстучало у него в голове. — Отлично. Значит, скоро вызовет».

И будто в подтверждение мысли дверь кабинета заведующей резко распахнулась, в коридор вылился холодный, обрывистый голос:

— Товарищ Серебряков! Зайдите.

Он остановился, медленно повернулся, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна. Коридор вдруг стал слишком длинным, свет тусклым, шаги тяжёлыми. Кажется, всё здесь выстроилось, чтобы смотреть только на него.

Клавдия стояла у стола, строгая, будто только что вернулась с допроса. Она не села, только склонилась чуть вперёд, уперев ладони в столешницу. На столе — кипа бумаг, стопка аккуратно подогнанных папок, и рядом её знаменитая тетрадь: с загнутым краем, в которой, как все знали, появлялись имена, а потом пропадали люди.

— Присаживайтесь.

Он опустился на край стула, чувствуя, как дерево скрипит под ним.

— Мне вот что непонятно, — начала Клавдия медленно, листая бумаги. — Откуда у вас такие… необычные навыки. Пациенты довольны, это, конечно, хорошо. Но методы ваши… странные.

— Какие методы?

— Мыть руки по пять минут, инструменты кипятить дольше всех, слова употребляете — непонятные. Антибиотик, анестетик, рентген… Откуда это?

Феликс поймал себя на том, что сжал пальцы до боли.

— Привычка, — произнёс он глухо. — Ещё с института.

— С Калининского?

— Да, — выдохнул он.

Клавдия чуть приподняла бровь. На мгновение в её лице мелькнуло что-то почти человеческое — то ли удивление, то ли злость.

— Странно, — сказала она. — У меня брат там учился. Говорит, там как раз старые методы преподают, никаких новшеств. Всё по инструкции, никаких "антиботиков".

Феликс замялся, опустил взгляд в стол. В этот момент каждый нерв казался на поверхности кожи: ощущение, что с любой секунды — ещё один вопрос, ещё одна ошибка, и всё, что он здесь придумал, треснет по шву.

— Может, разные кафедры… — попытался выкрутиться Феликс, чувствуя, как под кожей пульсирует тревога.

— Может, — отрезала Клавдия холодно, словно срезала лишнее одним движением ножа. — Но знаете, товарищ Серебряков, привычки — вещь заразная. У нас в больнице принято делать всё одинаково, чтобы не выделяться.

Он молчал. В комнате стало слишком тихо, даже тиканье часов будто затаилось.

— Такие привычки, — добавила она, — обычно не из наших краёв.

Феликс поднял глаза, выдохнул:

— Что вы имеете в виду?

— Просто наблюдение, — бросила Клавдия, не меняя тона. — Всё.

Она захлопнула тетрадь, тонко, почти с вызовом. В этом жесте было что-то окончательное.

— Можете идти. Но советую — поменьше говорить, побольше работать.

Он встал, сдерживая желание оправдаться, объяснить, доказать, что он как все. Но язык словно стал чужим, и воздух между ними был холоднее, чем зимний двор.

— Конечно, — кивнул Феликс и вышел, не оборачиваясь.

В коридоре всё казалось прежним, но теперь каждый звук, каждый взгляд был наполнен ожиданием.

Игорь сидел у столика, покачивал ногой, притворяясь, что читает газету.

— Ну что, вызвала?

— Вызвала, — сказал Феликс, чувствуя, как дрожит голос.

— И что?

— Всё в порядке, — коротко бросил он, не желая развивать тему.

— Ага, — хмыкнул Игорь. — Когда она говорит «всё в порядке», значит, лучше не чихать ближайшую неделю. Тут уж так заведено.

Феликс кивнул и пошёл к выходу. Коридор тянулся пустым туннелем, с каждым шагом тени становились длиннее, а свет — тусклее.

В конце, напротив выхода, висело старое зеркало. На секунду он увидел там своё отражение — бледное, уставшее, будто немного прозрачное. На стекле проступала тонкая царапина, изогнутая спиралью — почти такая же, как на той странной схеме в журнале.

Он стоял, не двигаясь, глядя, как лампа над головой мигает, бросая на лицо странные тени, пока коридор не погрузился в полумрак.

«Слухи — самое быстрое оружие, — подумал он. — А я уже в прицеле».