Здание больницы стояло серое и угрюмое, с облупленными стенами и тяжёлыми дверями, которые открывались с неприятным, вязким скрипом. Феликс, стоя у входа, нервно поправил воротник пальто и почувствовал, как сырой холод медленно просачивается под рубашку.

Игорь Павлович, невысокий, сутулый санитар с добродушным, чуть затуманенным лицом, шёл впереди, звонко постукивая каблуками по потрёпанному деревянному полу.

— Сюда, Фёдор Серебряков, значит? — сказал он, чуть оборачиваясь. — Ну, держись, сейчас познакомлю с нашей начальницей. Женщина строгая, но справедливая. Иногда. Когда выспится.

— Спасибо, — тихо ответил Феликс, чувствуя, как мелкий пот выступает у него на шее, под воротом.

Коридоры пахли смесью карболки, сырости и чего-то железного — может быть, старой крови или марли, высушенной на сквозняке. Вдоль стен стояли скамейки, на них сидели больные: кто-то с бинтами на щеках, кто-то просто с выцветшими, уставшими лицами. Старик в углу кашлял в грязный, измятый платок.

Феликс старался не смотреть по сторонам. «Не выделяться. Ни на кого не смотреть долго. Говорить просто».

Они дошли до двери с потертой табличкой: “Клавдия Григорьевна. Заведующая.”

Игорь постучал и, не дождавшись ответа, распахнул дверь.

— Клавдия, вот он, новичок наш.

В кабинете пахло ещё резче, чем в коридоре: смесь карболки, табака и какой-то кислой бумаги. Воздух казался вязким, тяжёлым, от него щипало в носу. На стене висел портрет наркома — суровое лицо, вытянутые глаза, будто следят за каждым движением. Под портретом — аккуратная стопка папок, письмо с гербовой печатью, ручка в чёрнильнице, всё выложено почти по линейке.

За столом сидела женщина с короткой, строго подстриженной головой. Белый халат застёгнут до самого горла, воротник немного натирал шею. Руки — длинные, тонкие, сухие, с коротко остриженными ногтями, лежали поверх документов. Взгляд у неё был холодный, колючий, цепкий — такой, что сразу чувствуешь себя под лупой.

— Садитесь, — сказала она, не вставая, и голос её был резкий, обрывающий, будто железо по стеклу.

Феликс осторожно сел на край стула, чувствуя, как тот поскрипывает под ним.

— Фёдор Серебряков, — представился он, стараясь говорить ровно, по-деловому, но голос всё равно прозвучал чуть тише, чем хотелось.

— Знаю, — ответила Клавдия Григорьевна, не моргая. — Из Твери, да?

— Да. Из Твери.

Она взяла лист бумаги со стола, посмотрела в него, потом на него

— Опыт работы?

— Три года, — быстро сказал Феликс, стараясь не сбиваться. — В районной поликлинике.

— Угу, — кивнула Клавдия Григорьевна, взгляд её был цепкий, тяжёлый. — Значит, практику знаете. Скажите дозировка эфира при удалении восьмого зуба — какая?

Феликс едва заметно моргнул. Внутри сразу закрутилось: числа, схемы, современные протоколы, цифры, к которым он привык, — все эти аккуратные миллилитры, аппараты, шприцы. Но здесь всё было другое. Всё время — другое. Нормы, о которых она спрашивала, он видел только на старых страницах. Память выдавала куски, но не ту точность.

— Эфир… — он потянул паузу, глядя куда-то в стол. — Всё зависит от состояния пациента, — сказал по инерции, будто ещё можно выкрутиться.

— Не морочьте голову, — перебила она, голос стал тонким, резким, — Я спрашиваю конкретно.

В горле пересохло, слова застряли где-то под языком. Он наугад бросил:

— Ну… грамм двадцать… тридцать… — выговорил, будто бросил жребий.

Она прищурилась, взгляд стал узким, острым, как игла.

— Многовато. У нас люди и от пятнадцати грамм вырубаются. Или вы там, в Твери, крепче народом?

Феликс кивнул, выдав слабую улыбку.

— Бывает. Климат, наверное.

Игорь Павлович тихо хмыкнул, но осёкся под взглядом Клавдии.

— Хорошо, — сказала она. — А как вы относитесь к местной анестезии?

— Положительно, — ответил он, не задумываясь. — Она эффективнее, безопаснее...

— Что эффективнее? — перебила Клавдия, хмурясь. — Что вы сказали?

— Ну... местная анестезия, — повторил он, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— У нас говорят — обезболивание, — холодно заметила она. — Не иностранные слова.

Феликс опустил глаза.

— Да, конечно. Я просто... привык.

— Привык, — повторила она и отложила листок. — Ладно. Посмотрим, как вы на деле. Сейчас к вам пациент придёт — удаление, нижний шестой. Игорь, проводи.

Игорь кивнул и жестом позвал Феликса.

— Ну что, доктор, пошли. — Он тихо сказал, когда дверь за ними закрылась: — Не бери в голову. Она всех так щупает.

Стоматологический кабинет встретил тяжёлой, вязкой тишиной и тусклым светом, в котором всё казалось чужим. Комната была тесной, стены покрыты пятнами старой краски, окна зашторены серой марлей. Два кресла стояли рядом, одно совсем потрёпанное, кожа на подголовнике треснула и расходилась веером, будто кто-то годами теребил одно и то же место.

В углу примостилась ржавая бормашина — большая, тяжёлая, на массивной ножной педали, облупленный корпус и перекошенный ремень. Всё выглядело так, словно время здесь остановилось, а техника только ждёт, когда снова ей доверят человеческую боль.

— Вот твоя техника, — с улыбкой сказал Игорь, приоткрывая дверь чуть шире. — Без электричества, зато надёжная. Ей уже лет тридцать, а всё крутится.

Феликс подошёл ближе, медленно провёл пальцами по ручке — металл ледяной, с неровностями, местами даже шероховатый от времени. Рукоятка дрожит, если сильнее надавить, а педаль под ногой скрипит протяжно, будто жалуется на судьбу. В воздухе пахло железом, старой ватой, чуть сладко — и пронзительно пусто.

— Она работает?

— Если сильно ногой давить — да, — кивнул Игорь, прищурившись, будто проверял, как Феликс держит себя в новом пространстве. — Главное, не гони. Потихоньку. А то ремень слетит — потом будешь неделю подбирать, никто не поможет.

Феликс кивнул, стиснув пальцы на подлокотнике. Внутри всё сжалось: «Это всё музей. Но мне придётся делать вид, что я привык».

Он скользнул взглядом по инструментам — щипцы, обугленные зонды, стеклянные банки, где на дне что-то мутное. Воздух в кабинете дрожал — смесь карболки, железа и старого страха.

Дверь скрипнула, в приёмную вошёл первый пациент. Мужчина, лет под сорок, с припухшей щекой и сальной шапкой на голове, шагал тяжело, в руке комкал грязный носовой платок. Запах табака и дешёвых духов тянулся следом.

Он опустился в кресло, поморщился, обхватил щёку, будто надеялся спрятать боль. Взглянул на Феликса исподлобья — с недоверием, с ожиданием, в котором смешались страх и привычная, упрямая усталость.

— Что, доктор, вырвать?

— Да, — тихо сказал Феликс, машинально вытирая ладони о халат. В голове гудело, как перед экзаменом, только тут всё было не понарошку.

Он повернулся к столу, быстро оглядел инструменты. Щипцы — тяжёлые, массивные, с тупыми губками, на стыках выступила ржавчина, будто кровь на старом ноже. Металлическое зеркало мутное, поцарапанное, словно его протирали песком. Ваты почти не осталось — тонкий комок в стеклянной баночке, выцветший, больше похожий на грязный лоскут.

Феликс вдохнул, пытаясь поймать остатки уверенности. Всё здесь казалось не просто старым — уставшим, вытертым до дыр, как и люди за дверью. Но выбора не было: пациент уже смотрел снизу вверх, сжался в кресле, словно готовился к чему-то худшему, чем боль.

Феликс аккуратно взял щипцы, нащупал среди инструментов тонкую зондовую иглу, вяло улыбнулся пациенту — поддержать, не спугнуть, сделать вид, что всё идёт как надо. Внутри же было только холод и та самая мысль: «Делай вид, что ты здесь давно. И никто не узнает».

— А спирт где?

— Кончился, — отозвался Игорь. — Будет через неделю. Карболка есть.

Феликс сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Пальцы чуть дрожали, но он заставил себя дышать ровно, не спеша.

Он работал осторожно, не торопясь — как учился когда-то, только теперь с каждым движением приходилось вспоминать, что у него под руками совсем не современная техника. Щипцы скользили, но держались крепко, зеркало почти не помогало — мутное, всё в пятнах, приходилось угадывать на ощупь. Мужчина зашипел, стиснул подлокотники, но не выругался, терпел, только тяжело дышал через нос.

Когда зуб, наконец, выскочил с характерным щелчком, Феликс вытер лоб тыльной стороной ладони. Дыхание сбилось, но он не выдал себя, только коротко сказал:

— Готово.

Пациент осторожно сплюнул в миску, глухо хмыкнул, посмотрел на Феликса искоса, будто не сразу поверил:

— Быстро. Не больно почти, — пробормотал он, удивлённо, словно такого не ожидал.

— Вот и отлично, — бросил Игорь, бодро махнув рукой. — Иди, полощи карболкой, не заглоти только, а то сам знаешь.

Мужчина вышел, всё ещё держась за щёку. В кабинете стало чуть тише, только воздух зазвенел ещё сильнее. Игорь хлопнул Феликса по плечу — по-дружески, с одобрением.

— Ну, неплохо. Только Клавдия потом придёт, проверит. Она любит наблюдать.

— Зачем?

— А ты как думал? Тут всё под учётом. Кто как лечит, кто с кем говорит. Глаза у неё везде.

Феликс почувствовал, как в груди снова поднимается тревога.

— Она с властями связана, да?

— Говорят, у неё брат в комитете, — шепнул Игорь, оглядываясь. — Так что поосторожнее.

Из коридора послышались чёткие, быстрые шаги — Клавдия Григорьевна возвращалась, каблуки постукивали по доскам в строгом ритме.

— Молодец, — сказала она сухо, окинув взглядом мужчину, который как раз выходил из кабинета, прижимая щёку. — Вроде бы не напортачили.

— Спасибо, — тихо ответил Феликс, не встречая её взгляда.

— Не торопитесь благодарить, — отрезала Клавдия, задержавшись у порога и в упор посмотрев ему в глаза. В её взгляде было что-то тяжёлое, изучающее. — Мы ещё присмотримся.

Она ушла, не оглядываясь, и в воздухе остался её резкий, аптечный запах духов — что-то между камфорой и пижмой, запах, который невозможно спутать. Он цеплялся к одежде, к коже, будто пометка: была здесь, запомнила.

Игорь покачал головой, чуть улыбнулся, словно извиняясь:

— Видишь, я же говорил. Она никому сразу не верит. Тут все под лупой.

Феликс сел на низкий табурет, осторожно положил щипцы на стол. Металл в руке ещё чуть вибрировал, но он понимал — это не инструмент дрожит, а он сам. Пальцы покалывало, словно их только что отморозили.

Из коридора донёсся приглушённый шёпот. Игорь, перегнувшись через порог, говорил с другим санитаром:

— Гляди, как ловко зуб выдрал. Только странный он какой-то, этот Серебряков. Не по-нашему. Не здешний.

Феликс сделал вид, что не слышит, уставился в стол, медленно расправляя халат. Но внутри уже знал — теперь каждое его движение будут отмечать. Наблюдение началось, и эта мысль гудела в голове, словно комар под лампой.