Коридор вытягивался перед ними липкой кишкой, словно дом сам хотел их проглотить. Стены, облезлые, в разводах, были насквозь пропитаны запахом керосина, сырости, каких-то старых тряпок, что будто давно срослись с полом. Половицы стонали под каждым шагом, жалобно и упрямо, каждую секунду напоминая: здесь всё давно держится на честном слове. Свет под потолком был жалким — лампочка трепетала, как уставший мотылёк, раз за разом выстреливая по стенам длинные полосы, от которых лица, выглядывающие из дверных щелей, казались перекошенными, то вытянутыми, то плоскими, будто глиняные.

Феликс шёл за Борисом, старался наступать почти вплотную, пряча собственные шаги в его тяжёлой поступи. Куртка — слишком яркая, дерзкая, будто из другого времени — отливала синтетическим блеском, и даже мутное стекло облупленного окна не смогло приглушить этот холодный, чужой отблеск. В нём всё было лишним, выбивающимся из грязного, закопчённого коридора, из тяжёлого воздуха, насыщенного старостью.

— Не смотри по сторонам, — бросил Борис, не поворачиваясь, голос глухой, внятный только здесь, между стен. — А то решат, что ты счётчик пришёл проверять, или ещё кто похуже.

— Я… не смотрю, — тихо, неуверенно сказал Феликс, но взгляд всё равно ускользнул — на женщину в халате, застывшую у раковины с ржавым ведром. Она медленно выжимала тряпку, вода стекала по её рукам, но глаза не отрывались от Феликса, изучали, как рентген.

«Они чувствуют чужака, — подумал он. — Даже запах другой».

— Тут, — сказал Борис, останавливаясь и резко толкая плечом облупленную дверь. Петли взвыли, будто проснулись после долгой зимней спячки, и дверь нехотя отступила в сторону. За ней пахло холодом, керосином и чем-то ещё — заплесневелой пылью, чужими снами. — Комнатка маленькая, но с окном. Прежний жилец… ну, сам понимаешь.

— Арестовали? — спросил Феликс, слишком быстро, даже не подумав, как это прозвучит. Слово сорвалось само.

Борис посмотрел на него с прищуром, в глазах мелькнула тень — настороженная, короткая.

— Не спрашивай так, — глухо произнёс он. — Тут не спрашивают. Просто «нет его». Вот и всё.

Он шагнул первым в темноту, чиркнул спичкой. Короткая вспышка осветила ладонь, подоконник, и тут же затухла, уступая место дрожащему, жёлтому свету керосиновой лампы. Лампа осветила пространство: узкая кровать с провисшей железной сеткой, тень скользнула по покрывалу, стол у стены, накренённый, словно неуверенный в себе. На табуретке — стопка смятых, потемневших газет, буквы на них смешались с пятнами времени.

— Вот и вся обстановка, — сказал Борис, поставив лампу на подоконник. — Матрас чистый… ну, относительно. Стол держится, хоть и шатается. Печка общая — в коридоре, если захочешь погреться.

Феликс только кивнул, шагнул к окну, где ледяная корка вырастила на стекле целую карту замысловатых дорог и рек. За стеклом лежал двор, заваленный серым, тяжелым снегом, от которого пахло ржавчиной, тишиной и забытыми криками. Под стеной валялись ржавые санки, за забором торчали огрызки досок — всё казалось вымершим, как после долгой бури.

Феликс скользнул ладонью по стеклу, поймал себя на мысли: если бы не это всё, он бы сейчас сидел где-нибудь в теплом кабинете. Голограмма, схема импланта, ровный свет, тихий гул фильтров, кофе из автоматов — всё исчезло, будто никогда и не было.

«А теперь — тут. Ленинград. Тридцать восьмой год. Коммуналка и керосин».

— Ты чего, замер? — спросил Борис, ставя лампу на стол. Пламя дрогнуло, осветило его лицо снизу, выделив складки у губ и усталый блеск в глазах. — Устал, понятно. День у тебя, похоже, не из лёгких. Для врача, наверное, и вовсе суматошный.

— Немного... да, — тихо ответил Феликс. — Просто всё… непривычно. — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась слабо. — И запах этот…

— Керосин? Привыкнешь, — махнул рукой Борис. — Через пару дней и не заметишь. Тут все так живут. — Он достал из кармана помятую пачку махорки. — Куришь?

— Нет. — Феликс покачал головой. — Спасибо.

— Ну и правильно. Деньги сбережёшь. Махорка нынче дороже хлеба, — сказал Борис, закуривая. Сизый дым лениво пополз под потолок, расплываясь под светом лампы. Потом он сел на табурет, откинулся и кивнул на окно. — Смотри, не высовывайся. Соседи тут… разные. Есть молчуны, а есть такие, что слухом живут. Вон, тётка через стенку — всё про всех знает. Кто пришёл, кто ушёл, кто кашлянул ночью. Если ей покажешься странным, через день в управе будут спрашивать, кто ты такой.

— Ясно, — ответил Феликс, стараясь держать голос ровным. — Я ведь не из тех, кто шумит. Я просто... врач. По зубам.

— Ага, помню, — кивнул Борис, прищурившись. — Стоматолог, значит. Это, брат, нужное дело. У нас тут без зуба полдома ходит. Только вот не болтай об этом кому попало. А то станут к тебе ночью ломиться — каждый со своей челюстью.

Феликс чуть улыбнулся.

— Я понял. Спасибо… за всё. И за жильё тоже.

— Помог, ага, — хмыкнул Борис. — Только не думай, что просто так. Тут всё на доверии держится. Я за тебя поручился, понял? Так что если что — и мне влетит.

— Я не подведу, — сказал Феликс тихо, глядя в лампу.

— Надеюсь, — отозвался Борис. Он встал, поправил кепку, зевнул. — Завтра я тебя к управдому сведу, надо расписаться в журнале жильцов. Не волнуйся, я скажу, что ты из другого цеха, по переводу. Главное — держи язык за зубами и не улыбайся без повода.

— Почему? — спросил Феликс.

— Потому что тут никто не улыбается просто так, — сказал Борис и усмехнулся уголком рта. — Ладно, устраивайся. Лампу не гаси полностью — проводка дрянь, если фитиль сгорит, до утра без света останешься. А примус на кухне общий, но ночью туда не суйся — баба Шура за порядком следит. С половником.

— Понял, — кивнул Феликс.

Борис уже вышел в коридор, шагнул в полумрак, где лампочка под потолком едва жила своим тусклым светом, но вдруг остановился, обернулся.

— Слушай, — сказал он, глядя на Феликса с лёгкой тенью заботы, которую прятал под привычной суровостью, — куртку бы ты сменил. Слишком... ну, не наша. Сразу видно, что не отсюда. Я попробую что-то достать. Ладно?

— Хорошо, — кивнул Феликс, голос прозвучал тихо. — Я... благодарен.

— Не благодари, — буркнул Борис. — Просто не выделяйся. — Он коротко кивнул, втянул голову в воротник и ушёл, дверь оставил приоткрытой — на ладонь, будто сам не заметил.

Феликс подошёл, прикрыл её медленно, стараясь, чтобы защёлка вошла в паз без звука. В коридоре слышались чужие шаги, чей-то хриплый голос, отдалённый смех, потом журчание воды из крана, словно кто-то мыл руки бесконечно долго. Деревянный потолок тихо простонал — где-то наверху скрипнула кровать. Воздух в комнате стоял вязкий, тяжёлый, с привкусом пыли и керосина.

Он снял куртку, повесил на спинку железной кровати. Матрас чуть прогнулся, заскрипела сетка, отозвалась слабым дребезгом, будто в комнате кто-то вздохнул. Сел, уронив ладони на колени, смотрел в свет лампы. Пламя дрожало, нервно, как живое.

«Не выделяться, — повторил про себя. — Не смотреть, не говорить лишнего, не улыбаться. Дышать ровно. Просто переждать».

За стеной кто-то закашлялся — хрипло, с надрывом, будто выталкивал из груди не воздух, а саму жизнь. Кашель шёл волной, длинной, отчаянной, потом оборвался внезапно, как будто дыхание просто кончилось. Тишина легла тяжёлым пластом, и комната будто стала ещё меньше.

Лампочка на подоконнике дрогнула, мигнула — один раз, потом другой, медленнее, с каждым разом слабее, словно боролась с чем-то невидимым. Свет прыгал по стенам, делая их живыми: трещины превращались в тени, а тени — в лица, мелькнувшие и исчезнувшие. Казалось, комната дышала вместе с ним — медленно, неровно, настороженно.

Феликс поднял глаза на стекло. Там, за инеем, темнота двора переливалась тускло — будто под снегом кто-то шевелился. Тонкий треск фитиля вернул его в реальность. Он протянул руку, чуть повернул лампу, чтобы та не погасла, и долго сидел, глядя, как дрожит её маленькое сердце огня — последнее живое в этой комнате.