Всё рухнуло в одно мгновение — потолок, воздух, сама логика. Из пролома, где только что была Тамара, вырвался ослепительный вихрь — свет, звук, ветер и что-то ещё, не имеющее имени, но жмущее на грудь, как тоска по дому. Его закрутило, как фантик в старом пылесосе: ни вверх, ни вниз — всё мимо, только больно и страшно.

Руны на теле Егора вспыхивали, трещали, гасли одна за другой, словно кто-то выключал сеть жизни в последний раз. Он висел в воздухе, болтая ногами, беспомощно, нелепо, будто ребёнок на качелях без точки опоры, и чувствовал: каждая кость, каждый нерв — стонут, просят пощады. Воздух выл, как турбина самолёта, только самолёт этот был весь из света и крови, без обшивки, без пилота, без шансов приземлиться.

— Катя! — крикнул он, стараясь перекричать этот ревущий, ослепительный вихрь. — Катя, чёрт побери, ответь!

И вдруг — женский голос, до боли знакомый, такой родной, что даже вихрь стал чуть тише:

— Егор! Иди к нам!

Он прищурился, силясь разглядеть сквозь свет, что-то настоящее, не иллюзию, не игру памяти. В самом центре вихря стояли фигуры — Катя, вся в сиянии, в руках младенец, рядом мальчик — сын, тянет к нему маленькие дрожащие ладони. В этом движении было столько отчаянья, что у Егора внутри что-то оборвалось и ушло навсегда.

— Не может быть… — прошептал он. — Ты ж умерла… Вы же ушли…

— Егор! — Катя плакала и смеялась одновременно, голос переливался от счастья, как весенний ручей после долгой зимы. — Всё будет! Иди!

— Иди… — машинально повторил он, цепляясь за каждую букву. — Да мне и идти-то некуда… Я тут парю!

Вихрь усилился, словно небо схватилось за его тело и тянуло к себе, без права на возврат. Его тянуло к порталу, неотвратимо, как магнитом к полю. Вокруг мелькали картины: допетровская Москва с деревянными башнями и дымом, потом — парад 1937-го, танки, лица, слёзы, потом — стеклянные небоскрёбы, дроны, неоновые кресты, реклама «Яндекс-алтарь» на пол-Москвы… Всё смешалось в один безумный поток, где время стало рекой без берега.

— Великолепно, — пробормотал Егор, уже почти смеясь, почти сквозь слёзы. — Вся моя жизнь в одном калейдоскопе… Кинохроника от пьяного монтажёра — сцены, лица, города, всё вперемешку.

Сзади, сквозь рёв, вдруг прорезался сиплый, живой крик:

— Егор!

Он оглянулся. Тамара. Лезет, цепляется за острые края, ползёт по камням — лицо всё в крови, волосы прилипли к щеке, в глазах — сталь и ещё что-то, что не сотрёшь ни годами, ни войной.

— Не лезь! — выкрикнул он, едва перекрывая грохот вихря. — Тут жарче, чем в котельной у самого Сталина!

— Москва! — крикнула она, и этот крик пронёсся сквозь всё: бетон, дым, даже сквозь свет. — Москва без тебя падёт!

— Да ладно, — закашлялся Егор, чувствуя, как вихрь уже трещит под рёбрами. — Она и со мной не в лучшей форме, если честно!

Вихрь усиливался, как если бы вся история решила встать на дыбы: руны на стенах текли, будто воск, камень плавился, золотая пыль летела, как горячий песок, сжигала кожу, жгла глаза, но он не мог оторваться — не мог выбраться ни вперёд, ни назад.

— Егор! — Тамара ползла ближе, стиснув в руке обломок балки, пальцы побелели. — Не смей туда! Не вздумай!

— А куда мне, по-твоему? Назад? К вашим бюрократам с печатями, с доносами, с очередями за счастьем?

— Назад — к живым! — закричала она, и в голосе прозвучало не приказывание, а мольба.

Егор замер. Смотрел на неё — грязную, упрямую, такую живую, что в груди сдавило. Потом — туда, где в вихре светился его мир: Катя держала сына, тот плакал, тянул к нему крошечные ладони, кричал беззвучно.

И между этими мирами Егор стоял — над пропастью, где одна жизнь за руку держит другую, и обе зовут его разным голосом.

— Сын… — выдохнул Егор, и голос уже больше не был похож на крик или шутку. — Маленький… у тебя даже имени ещё нет…

Катя улыбнулась сквозь слёзы, и от этой улыбки вихрь на секунду будто притих:

— Есть. Ты сам выберешь, когда вернёшься.

— Вернусь? — переспросил Егор, хохотнув, горько, но по-настоящему. — Ну конечно, обязательно. Возьму билет до “реальности”, маршрут “один конец” — всё, как всегда…

Вихрь гудел всё сильнее, будто Москва решила сама за себя поговорить. Воздух выжигал лёгкие, волосы топорщились, как у ребёнка на морозе. Тамара почти дотянулась, протянула к нему руку, а глаза у неё были такие, что, кажется, могли вытащить из любого ада.

— Егор! Послушай! Я видела, что творится наверху! Город рушится! Без тебя всё — насмарку! Всё, слышишь?!

— Без меня? — усмехнулся он, горечь и страх звенели в каждом слове. — Да кто я вообще? Обычный психиатр, который заблудился не в метро, а во времени!

— А кто ещё пойдёт?! — прошипела Тамара, стиснув зубы, вытерла кровь тыльной стороной ладони. — Ты хоть раз доведи дело до конца! Доведи до людей, до конца, понимаешь?!

— До какого конца?! — выкрикнул он сквозь ревущий свет, что сужал всё вокруг до единственной точки. — Я вообще не подписывался ни под каким концом! Я просто… я…

Катя шагнула к нему, но поток света и времени — завихрился, сгустился между ними, не давая даже коснуться. В этом сиянии, между её ладонью и его пальцами, была вся жизнь — и та, что уходит, и та, что только начинается.

— Егор! — голос Кати был такой тёплый, что у него зажглись все внутренние прожекторы, те, что отвечают за дом, уют, возвращение. — Они ждут тебя! Мы ждём!

— Нет! — выкрикнула Тамара, голос срывался, будто его стирал ветер. — Они уже в тебе! Понимаешь?! Всё, что ты сделал — ради того, чтобы остаться! Остаться, Егор!

— Я… — Егор хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, — я просто хочу домой…

— А дом — здесь! — заорала Тамара, вцепившись мёртвой хваткой в его сапог. — Здесь, чертов врач! Здесь твоя работа, твои ошибки, твои победы! Всё здесь!

Он замер, сердце билось так, будто пыталось разорвать грудную клетку. Глаза метались: Тамара, в крови и упрямстве, и Катя — в мягком свете, где нет боли, только покой, только вечность.

— Катя… — выдохнул он, сам не веря, что вообще способен выговорить. — Что мне делать?..

— Иди к нам, — мягко сказала она, и свет вокруг сделался нестерпимо тёплым, будто там, где она — можно забыть всё, что было страшным, ошибочным, неправильным. — Здесь нет боли. Только мы.

Тамара сжала его сильнее, кровь текла по руке, капала на камни, оставляя алые следы в золотом свете. Она уже не кричала, а рычала, голос был весь в слезах и злости:

— Не смей! Если уйдёшь — всё к чёрту! Москва рухнет, Кремль сгорит, люди погибнут! Всё, что ты сделал, всё, что держал — исчезнет, понял?!

— А если останусь — я их никогда не увижу! — заорал он, не слыша самого себя, только гул, только ветер, только боль.

— Такова жизнь! — прошипела Тамара, сжав зубы до боли. — Всегда выбираешь не то, что хочешь, а что должен!

— Глубокомысленно, — прохрипел Егор, и на секунду захотелось рассмеяться, как на совещании у главврача, когда все решения уже приняли за тебя.

Ветер рванул с новой силой, его почти выдернуло в свет. Пальцы Тамары скользнули по сапогу, но она цеплялась, пока хватало сил, словно спасая не только его — весь город, всю память, всё, что вообще держит этот мир на месте.

— Егор! — заорала Тамара, из последних сил, уже почти срываясь на вой. — Посмотри вокруг! Всё рушится, если ты уйдёшь!

Он глянул вниз, и сердце ухнуло в пятки: стены плавились, пол уходил в пустоту, хор Матвея затихал, как оркестр, которому вдруг дали понять — финал. Всё распадалось, растворялось в ничто. Оставалась только пустота и этот ветер, вырывающий душу.

«Ну что ж, — подумал он с каким-то чёрным юмором. — Выбор между катастрофой и катастрофой. Классика жанра. Только бы главный не пришёл с обходом».

Он вдохнул — первый и последний раз по-настоящему, пока ещё мог. Глянул на Катю — и в этой улыбке было всё: прощение, боль, надежда, та самая весна, которую обещают на календаре, но не всегда дают в реальности. Она протянула младенца, смотрела прямо, не отводя глаз:

— Егор…

Он хотел что-то сказать — что-то важное, нужное, но вихрь ударил в спину, потянул сильнее. Тело дрогнуло, руны по коже вспыхнули — последний, отчаянный салют.

— Прости… — выдохнул он. — Я просто… устал.

— ЕГОР! — заорала Тамара, не веря, не принимая. — ДЕРЖИСЬ!

Но поздно — свет накрыл его, словно на операционном столе, когда уже ничего не изменить. Он шагнул — или его втянуло, или его вытолкнула сама Москва. Теперь уже никто бы не сказал точно.

Тамара только успела увидеть, как его силуэт растворился в золоте, а вместе с ним погасли последние руны на стенах. Воздух хлопнул, как дверь, вихрь схлопнулся в точку и взорвался ослепительным светом.

Она прикрыла лицо рукой, села на колени, не думая о боли — только о том, что теперь снова всё на ней. Всегда так — когда кто-то решает быть сильным за всех.

— Дурак, — выдохнула она, и голос её затерялся в пыли. — Опять всё на себя взвалил… Никогда по-другому.

А сверху, через пролом, уже пробивался рассвет. Новый, почти равнодушный, но всё-таки настоящий. Москва дышала — тяжело, но свободно.