Подземелье встретило Егора не просто темнотой, а плотным звуком, в котором что-то тянулось — низкое, равномерное, будто прямо под плитами кто-то завёл гигантский дизель из тех, что работают всегда, даже если приказ давно отменён. Пол дрожал, неуверенно, как старый лифт между этажами. Руны на плитах мигали, то гасли, то вспыхивали, точно лампочки в коридоре ЖЭКа, где электрик давно махнул рукой.

Черепа на стенах — некогда украшение, теперь жюри — ухмылялись, каждый по-своему: один с насмешкой, другой явно с интересом, третий так, будто уже составил список, кому из них достанется новая голова.

Егор, запыхавшийся, вполз в зал, споткнулся о невидимую ступеньку, чуть не растянулся на шестиугольных плитах, блестящих, как новая оргтехника для закрытых кабинетов. Воздух здесь был тяжёлый, густой, вперемешку с ладаном, копотью и чем-то едко-серным, напоминающим провалившийся эксперимент в газовой лаборатории.

В центре — алтарь. Чёрный, как мартовская ночь без фонарей, гладкий, холодный, отполированный до параноидальной чистоты — такой стол, что только в НКВД и видел.

— Ну вот, — выдохнул Егор, хватаясь за бок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Торжественный финал. Не хватает только оркестра и плаката: «Партия благодарит за участие».

Он осторожно сделал шаг вперёд. Над головой свод вдруг пошёл волнами: в темноте зажглись искусственные звёзды, и медленно, очень медленно начали вращаться, как планетарий для тайных собраний. Егор уставился вверх и пробормотал сквозь зубы:

— Господи, тут даже космос работает по расписанию…

Рудаков вынырнул из стены, почти беззвучно, точно ветер из закрытого окна. Лицо его — то ли стеклянное, то ли теневое, то ли просто невозможное для восприятия. Шёл, не касаясь пола, а вслед за ним — голоса, много голосов, будто он был не один, а целый хор кладбищенских сторожей, охраняющих покой и порядок среди черепов.

— Доктор… — протянул Рудаков, будто пел, будто затягивал мелодию, которая должна была завершить всё и сразу. — Вот и конец.

— Нет, — выдавил из себя Егор, пятясь, стараясь держаться на ногах. — Конец был тогда, когда я согласился на эксперимент. Всё остальное — просто очень длинная, плохо написанная аннотация.

— Твоя кровь откроет Сердце, — сказал Рудаков, и его голос в этот раз эхом не разнёсся — остался висеть где-то между ними, холодный, как железо.

— Конечно. Я уже понял: тут всё только кровью и открывается. Ни одной нормальной кнопки не завезли, ни кодового замка… — Егор пробормотал, чувствуя, как пересыхает во рту.

Рудаков приблизился, руны на его форме вспыхнули так, что по залу прошёл золотой отблеск. Лицо его становилось всё менее человеческим, всё больше — механическим, пустым.

— Не шути, доктор, — его голос теперь был плотный, гулкий, как шаги по пустому коридору. — Ты не понимаешь, что держишь в руках.

— Понимаю, — Егор вскинул руку, окровавленный осколок цилиндра тускло сверкнул в дрожащих пальцах. — Примерно как топор в руке хирурга. Главное — не дрожать. Остальное приложится.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — вкрадчиво, почти с жалостью спросил Рудаков.

— Ну, если честно, — пожал плечами Егор, — надеялся хотя бы на варианты. Знаете, как в тех тестах: “умереть быстро” и “умереть с эффектами”.

Рудаков шагнул ближе, и тень его вытянулась, скользнула по полу и, мягко, как шёлк, легла на плечо Егора. Холод прошёл по коже, как будто его бросили в морозильник, где только что закончились консервы, но остался этот самый доктор — один, с осколком и последним словом.

— Ты ведь понимаешь, — прошипел Рудаков, и в его голосе скрежетал металл, — ты сам всё это вызвал.

— Да уж, — выдохнул Егор, лихорадочно озираясь, чтобы не встречаться взглядом с этими не-человеческими глазами. — Эксперимент века: как из психиатра сделать историческое недоразумение.

— Твоя кровь вернёт порядок, — настаивал Рудаков, как будто это была не угроза, а инструкция на последней странице секретного документа.

— Ага, — отозвался Егор, сбивчиво усмехаясь, — и заодно, может быть, вернёт горячую воду в доме на Пресне? Списком, если можно!

Рудаков рванулся вперёд, но Егор дернулся быстрее — отшатнулся, цилиндр выскользнул из окровавленной ладони, и он схватил его другой рукой. Острая грань полоснула по ладони, кровь брызнула — густо, сразу, будто кто-то подрезал вену памяти. Алтарь загудел, низко, с внутренним напряжением, будто внутри проснулся старый компрессор, забытый ещё с эпохи перестройки.

— Доктор! — крикнул Рудаков, уже не голосом, а всем залом, всей подземной Москвой. — Стой!

— Поздно, — прохрипел Егор, обессиленный, цепляясь за последний клочок решимости. — Я же обещал — доведу всё до конца, хоть без протокола.

Он пошатнулся, ноги предательски подогнулись, и Егор рухнул на колени прямо на холодный, почти ледяной камень. Лоб приложился к плите, от которой шел запах старой глины и крови. Руны под ним вспыхнули, будто их только что включили, загорелись алым и жёлтым, зазмеились светом. В углублении на алтаре один за другим вспыхивали знаки — те самые, что были на цилиндре, только теперь они дышали, пульсировали, словно наконец дождались нужного хозяина.

— За Катю, — прошептал Егор, губы едва шевелились, будто это было не заклинание, а последнее прощание. — За сына…

— Они тебе не помогут! — Рудаков шагнул вперёд, теперь его голос звучал, как взвод ружей в тёмном коридоре.

— Да мне и не надо… — выдохнул Егор, не глядя. — Главное — чтобы тебе не помогли.

Рудаков взвыл, рванулся, вытянул руку — тень его соскользнула по полу, задела край алтаря. Но Егор уже вдавил свою окровавленную ладонь в углубление, туда, где руны пульсировали, как шрамы на теле города.

Гул взвился — такой, что закладывало уши, вибрация проходила по костям, будто всё подземелье стало одним огромным органом, где каждая плита — клавиша. Потолок затрещал, посыпалась крошка камня, звёзды на своде завертелись, сливаясь в одну бешеную спираль. Воздух пропитался железом, свежим озоном и чем-то резким, как в первые минуты грозы.

— Что ты сделал?! — выкрикнул Рудаков, голос его вдруг стал человеческим, испуганным, будто он вспомнил, как бояться.

— А что всегда делают в Советском Союзе, — прохрипел Егор, задыхаясь, сквозь боль и звон в голове. — Включил что-то, не разобравшись, и теперь… жду инструкции.

Алтарь загудел громче, под ногами заходил ходуном весь зал, руны на плитах вспыхивали одна за другой. Из углубления полился свет — золотой, затем белый, потом фиолетовый, режущий, нездешний, заполняя всё пространство. Егор попытался отпрянуть, инстинктивно — но почувствовал, как его будто притягивает назад, тянет, засасывает внутрь вихря, туда, где заканчиваются все дороги и начинается что-то другое.

— Хватит! — орал Рудаков, его голос крошил воздух, будто пытался остановить саму спираль. — Ты всё уничтожишь!

— Я? — огрызнулся Егор, хватаясь за алтарь так, будто тот мог вытащить его обратно в нормальную реальность. — Да я тут вообще подопытный кролик! Уничтожишь — ты! Я максимум устрою короткое замыкание!

Тени по стенам закружились, вспыхнули длинными пятнами, вытягивались в силуэты — в лица, сотни лиц: иконы и воины, монахи и князья, испуганные женщины и дети, бородатые крестьяне. Все смотрели, шептали что-то — не то молитву, не то обвинение, на языке, который давно вышел из обихода, как старое ведомство.

— Они зовут тебя, доктор, — прохрипел Рудаков, в его голосе была и злость, и отчаяние, и что-то ещё, из другой жизни. — Ты их последний шанс.

— Знаете, — выдохнул Егор, сам не веря, что всё это произносит, — я вообще не любил быть последним в списке. Но раз уж такая компания…

Он с трудом поднялся, ноги дрожали, рука снова прижалась к алтарю, кровь стекала, смешиваясь с узорами рун. Свет вспыхнул — стал ярче всего, что он когда-либо видел.

— Доктор! — Рудаков бросился к нему, но в тот же миг его тело дернулось, потемнело, словно рассыпалось на лоскуты тени. — Нет! Это моя вечность!

— А я думал, у вас вечность по карточкам, — выкрикнул Егор, даже не удивляясь собственному цинизму. — Но, видимо, и без очереди можно!

Он вжал ладонь глубже, чувствуя, как гудит не алтарь, а весь зал, весь подземный город, вся та Москва, что помнит только страх и отчаяние. Вспышка была не световой — а звуковой, гул ударил в уши, в грудь, в самое сердце, стены дрогнули, звёзды сошли с орбит, всё растворилось: крики, лики, руны.

Рудаков сделал последний шаг, но его тень вдруг, будто пойманная в воронку, втянулась в алтарь, истончилась, исчезла.

— Доктор! — ещё успел выкрикнуть он из пустоты. — Мы ещё встретимся!

— Надеюсь, не в очереди к терапевту, — уже в никуда бросил Егор.

И тут свет рванулся вовне, как взрыв молчания. Всё исчезло — зал, камень, руны, даже сам воздух. Остался только гул, глубокий и ровный, похожий на дыхание. Всё было пусто и странно спокойно.

«Если это рай, — мелькнуло в голове, — то он, определённо, нуждается в капитальном ремонте».

После этой мысли Егор, наконец, отпустил — и провалился в темноту.