Он вывалился из люка, как недоваренный пельмень из кипятка — липкий, дымящийся, воняющий чем-то несъедобным и абсолютно не понимающий, кто его так неудачно сварил и, главное, зачем. Широкий, странный мир снова под ногами, но ни одна кость не верит, что он настоящий.

Падая, Егор зацепился плечом за торчащий кусок арматуры, смачно приложился лбом о край бетона, а потом, вытянувшись на крыше, остался лежать. Может, минуту, а может, и две. Дышал тяжело, с хрипом — как старая гармошка, которую дети пытались раздуть до невозможности, и вот теперь из неё вырывались сип, пар и ругательства на всех известных языках, включая чисто медицинский.

— Прекрасно... просто прекрасно... — прохрипел он, с трудом цепляясь взглядом за небо, которое качалось над головой, будто в насмешку. — Из фиолетовой бездны — на крышу. Эволюция, чёрт побери, работает.

Он кое-как поднялся на локтях — мир поплыл, земля под ним то ли крутилась, то ли дышала, и только кровь, свернувшаяся на виске, оставляла ощущение хоть какой-то реальности. В глазах двоилось, шумело, казалось, что под кожей где-то работает генератор.

В одной руке что-то тяжело пульсировало. Цилиндр. Тот самый — металлический, чуть подрагивающий, горячий, как совесть на утреннем собрании. И такой же, на первый взгляд, бесполезный.

— Так... — сказал Егор, уставившись на цилиндр, который всё ещё светился у него в руке, будто старался прожечь дырку сквозь ладонь и всю эту новую, незнакомую реальность. — Ты, значит, Прототип-7. А я, выходит, Прототип-идиот. Отличная парочка.

Слабый фиолетовый свет лениво скользил по металлу, словно вспоминая, каким он был ещё час назад — опасным, всемогущим, загадочным. Свет прожигал кожу тонкими нитями, и на секунду показалось, что пальцы стали прозрачными, будто под лампой в анатомичке. Цилиндр зашипел, капля крови, скатившаяся с его ладони, тут же вздрогнула на раскалённой поверхности, и воздух заполнился резким запахом — жареной курицы, смешанным с больничной гарью и чем-то ещё, химическим, несоветским.

— Ай! — Егор дёрнул руку, чуть не выронив цилиндр. — Ну конечно. Радиоактивная любовь. Осталось только, чтобы кто-нибудь сказал «держись» — и я окончательно сойду с ума.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги, чувствуя, как крыша под ним чуть покачнулась, словно сама не уверена, выдержит ли ещё одну человеческую судьбу. Снизу, с улицы, доносились приглушённые звуки — шаги, гул, разбавленные голосами, которые эхом отдавались где-то на границе настоящего и абсурда. Тени людей метались по асфальту, причём сами тела оставались как будто неподвижны, заморожены в странной, московской вечности. Тени жили своей, независимой жизнью: одна нервно курила, вторая что-то доказывала, размахивая руками, третья — спорила, кажется, с уличным фонарём, размахивая кулаком вверх.

— Так, спокойно... — пробормотал Егор, сжимая горячий цилиндр, — это не галлюцинации. Это Москва. Просто она теперь с обновлением.

Он подошёл к самому краю крыши, навис, высматривая улицы, которых не узнавал. На горизонте сталинские башни — знакомые, мрачные, строгие — вдруг начинали плавиться, как мармелад в микроволновке: контуры размывались, окна текли вниз, а между ними, словно прорывы из будущего, мигали обломки новых времён — стеклянные небоскрёбы, антенны с огнями, неоновые рекламные вывески «МТС», «Сбербанк», и где-то внизу — что-то родное, странное, «Шаверма-24». Город смешал всё, что знал, и вывалил это в новый коктейль — с фиолетовой подсветкой и привкусом электричества.

— Прекрасно... — сказал он себе под нос, всё ещё не доверяя ощущениям, — я теперь даже во времени путешествую с рекламой. Прогресс, мать его. Вот тебе и переход в новую эпоху: каждый раз, когда думаешь, что уже ничто не удивит, находишь себя на крыше, где Москва слилась в один неоновый салат.

Где-то далеко, за десятками домов и чужих историй, взвыла сирена. Небо мигнуло, фиолетовый свет прошёл по облакам широкой, пульсирующей волной, как сердечный ритм города, который вот-вот остановится — или наоборот, взлетит в такт чьей-то новой мелодии.

— Это я сделал, — вдруг произнёс Егор, даже не громко, почти спокойно, — чудесно. Я, Егор Небесный, психиатр, кандидат наук, разрушил Москву. Без единого клинического случая, зато с феерией.

Он облокотился на вентиляционную будку, надеясь хоть так вернуть себе чувство тяжести, земли, обычной реальности. Металл обжёг ладонь, и в нос ударил резкий запах озона — свежий, едкий, будто электричество решило поселиться здесь навсегда.

В этот момент из люка, с которого он только что выпал в новый мир, донёсся сиплый, натужный хрип. Егор резко обернулся — мышцы сами сжались, готовясь если не к бегству, то к какому-то бессмысленному прыжку.

— Кто там?! — выкрикнул он, хотя голос звучал больше для собственного спокойствия, чем для устрашения.

Из темноты, чуть пошатываясь, вылезла фигура — вся в копоти, лицо серое, лысина на макушке блестит в фиолетовом отсвете так, будто её только что натёрли воском. Глаза бегали, цеплялись за всё подряд: за трубу, за кусок провода, за сам воздух, как если бы только что научились видеть этот новый, обновлённый город.

— Лев?! — голос Егора сорвался на крик, будто он в одно мгновение снова стал мальчишкой, потерявшимся на вокзале.

— Кто же ещё, — выдавил тот, цепляясь за край люка, ногтями царапая по ржавчине, будто хотел не выбраться наружу, а выскрести себе дорогу куда-то ещё. — Помогай, чёрт тебя...

Егор подскочил, ухватился за его рукав, попытался тянуть — и тут же остался с этим рукавом в руках, как с трофеем: клочок чёрной, перепачканной ткани, мокрой от пота, истории и, кажется, времени.

— Отлично. У нас теперь по рукаву на человека, — выдохнул Егор, нервно усмехаясь.

— Меньше шути, больше тяни, — огрызнулся Лев, наконец выбравшись наружу, тяжело рухнув рядом, распластавшись, будто после стометровки под дождём. — Что это было?

— Судя по всему, мой проваленный эксперимент по закрытию дыры во времени, — ответил Егор, переводя дыхание, вытряхивая пыль из волос и смотря, как фиолетовые всполохи продолжают бегать по его собственным пальцам.

— Ты её не закрыл.

— Да, я заметил. Город сейчас выглядит как после встречи Эйнштейна с Маяковским в пивной, — устало бросил Егор, оглядываясь по сторонам. Внизу всё ещё мельтешили тени, а над головой небо перетекало из сиреневого в оранжевое, как будто краски не смогли договориться.

Лев поднял голову, прищурился, глядя на небо, в котором отражались и башни, и неоновые вывески, и что-то ещё, совсем несвойственное для привычной Москвы.

— Оно дышит... — пробормотал Лев, уставившись в небо, где облака теперь то вздувались, то спадали, будто кто-то вдыхал и выдыхал над всей Москвой разом.

— Не «оно», а «мы», — поправил Егор, облокачиваясь на вентиляционный короб. — Мы все, Лев, коллективное бессознательное. Просто у кого-то слишком яркое воображение.

— Перестань говорить ерунду, — резко отрезал Лев, не отводя взгляда от странно пульсирующего горизонта. — Где Калинина?

Егор замолчал. В руке цилиндр зашипел ещё громче, будто реагируя на сам вопрос, прожигая ладонь резкой болью. Он опустил голову, глядя куда-то вглубь двора, где всё ещё жили чужие тени.

— Нет её, — наконец сказал он, и фраза повисла между ними, как вердикт.

— Уверен? — Лев бросил быстрый, острый взгляд, словно надеялся поймать ложь.

— Абсолютно. Я бы заметил. Она... — и тут голос предательски дрогнул.

— Так, — Лев тяжело выдохнул, устало опуская плечи. — Значит, остались мы двое. И город, который живёт по своим законам.

— Ну, это же Москва. Что удивительного? — Егор пожал плечами, но попытка пошутить уже не скрасила тоску.

Лев хмыкнул, будто хотел усмехнуться, но лицо не слушалось — только уголки губ дернулись.

— Слушай, — заговорил Егор после короткой паузы, не поднимая глаз, — если я правильно понимаю, то всё это... — он махнул рукой в сторону неба, где свет плыл, вязкий, как фиолетовый кисель, — результат работы генератора.

— Прекрасное открытие, доктор, — Лев скосил глаза. — Может, ты ещё скажешь, что горы — это холмы, выросшие в коллективной панике?

— Очень смешно. Я просто... — Егор потер лоб, — я просто не знаю, как это остановить.

— А ты уверен, что надо? — Лев заговорил тише, глядя мимо, будто разговаривал не с ним, а с городом.

— Прости, что?

— Может, оно само стабилизируется. Или наоборот, всех нас разнесёт к чертям — и тогда проблемы исчезнут естественным путём.

— Великолепно, — протянул Егор. — Вы инженер, я психиатр, у нас общий подход: «подождём, пока пациент умрёт, а потом запишем результат».

Лев посмотрел на него исподлобья, тяжело, как будто впервые увидел — и сам не уверен, кто перед ним: напарник, враг или последний свидетель той реальности, которую оба больше не могли объяснить.

— Не нравится — предлагай свой план, — хрипло бросил Лев, скрестив руки на груди, будто хотел не впустить холод, а задержать в себе хоть какой-то остаток уверенности.

— План? — переспросил Егор, и вдруг неожиданно для себя рассмеялся, но сразу закашлялся, прокашливая пыль, фиолетовый дым и, кажется, остатки былой реальности. — У меня, между прочим, медицинское образование, а не диплом по апокалипсисоведению!

— Значит, будем импровизировать, — отрезал Лев, вскидывая брови, как будто это была не первая их импровизация за последние сутки, год, жизнь.

— Импровизация — мой профиль, — согласился Егор, потрясая цилиндром, который никак не желал остывать. — Обычно она заканчивается увольнением, но тут, пожалуй, и увольнять уже некому.

Он снова посмотрел на горизонт. Там, где небо ещё минуту назад просто плавилось, теперь оно дрогнуло, как кожа на молоке, и вдруг прямо в центре — там, где должна была быть Красная площадь, — открылся гигантский разлом. В этом разломе плавали улицы, выкорчеванные мосты, осколки многоэтажек, странным образом сочленённые куски чужих жизней, и даже — да, кажется, хвост вагона метро, торчащий, как нерв.

— Лев... — не отрываясь, позвал он, едва дыша.

— Вижу, — коротко бросил тот, не моргая.

— Это... это ведь не просто свет? — спросил Егор, сам уже зная ответ, но всё ещё надеясь услышать что-то вроде «галлюцинация», «остаточный разряд», «весенний призрак».

— Нет. Это вход.

— Вход куда?

— Не знаю.

— Прекрасно, — пробормотал Егор, чувствуя, как в груди закипает истерический смех. — То есть у нас город, который сам себя засасывает в портал, и два идиота на крыше, один из которых недавно лечил людей разговорами.

— А другой стрелял, — буркнул Лев, подбирая уцелевший кусок кирпича.

— И что теперь?

— Ждать.

— Ждать чего? — тишина вокруг становилась густой, как перед грозой.

— Когда оно выберет.

— Кого — «оно»?

— Нас.

Егор замер, вцепившись в край крыши, как будто мог сдержать и себя, и эту Москву, и весь разлом, который дышал под ними. Время, кажется, остановилось, а над городом небо стало ещё гуще и темнее — всё затаилось, готовое к новому исходу.

— Вы сейчас серьёзно? — спросил Егор, даже не пытаясь скрыть тот абсурд, который бурлил у него в голове, где-то между страхом и смехом.

— Абсолютно, — спокойно ответил Лев, не отводя взгляда от беснующегося горизонта.

— Знаете, Лев, мне кажется, у меня уже была беседа на эту тему. Только тогда я сидел в палате с пациентом, а не на крыше, и небо не пыталось проглотить город, — протянул Егор, чувствуя, как с каждым словом граница между сном и явью всё больше стирается.

— И чем кончилось?

— Я ему выписал диазепам.

— Есть?

— Нет.

— Тогда молись.

Егор хмыкнул, уголки рта дернулись, и он даже ухитрился усмехнуться, несмотря на то, что в руках всё ещё тёплым светом пульсировал цилиндр.

— Отлично. Советский научный метод в действии.

Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя, как дрожит крыша под ногами, как город весь содрогается под фиолетовыми волнами. Москва гудела и тянулась, изгибалась, будто её скручивало лихорадкой — башни текли, улицы плавились, а между ними пробегали рваные блики.

— Лев, — негромко сказал Егор, не глядя на напарника, — если вдруг я исчезну...

— Ты уже исчезал, — ответил Лев спокойно, не отрывая глаз от неба.

— Ну, на этот раз — навсегда. Передайте... хотя нет, никому ничего не передавайте. Всё равно никто не поймёт.

— Согласен, — кивнул Лев, тяжело выдохнув. — Тут уже никто ничего не поймёт.

В этот момент ветер взвыл так, что в ушах зазвенело. Цилиндр в руке Егора вдруг вспыхнул — короткой, резкой вспышкой, а где-то вдалеке, прямо в разрыве неба, на миг мелькнуло лицо. Тёмное, безглазое, неразличимое, но живое.

Егор сглотнул — во рту пересохло, сердце застучало громче.

— Кажется, нас снова вызывают.

— Ну что ж, доктор, — Лев с невозмутимостью старого бойца поправил обгоревший воротник. — Второй раунд.

— Ага. Только без вступлений, — пробормотал Егор, сжимая цилиндр, будто это могло спасти хотя бы его память.

И небо, словно подслушав, распахнулось над ними — широким, пугающим зевом. Всё остальное исчезло: крыши, улицы, московский ветер. Остался только свет и шаг в никуда.