Ночь вела себя странно — будто кто-то забыл выключить реальность, оставив её на полмощности. Комната Егора Небесного, психиатра временно командированного судьбой в 1939 год, напоминала кабинет провинциального терапевта: на стене — портрет Сталина с подозрительным прищуром, на подоконнике — банка с засохшей геранью, на столе — газета «Известия», датированная позавчерашним днём, где сообщалось, что «трудящиеся радостно встречают планы по электрификации сознания».

Егор сидел у окна, завернувшись в одеяло с запахом мела и нафталина, и пытался понять, почему фонарь на улице Горького моргает строго по ритму его собственного пульса.

«Если это совпадение — то очень дисциплинированное совпадение», — подумал он, глядя, как редкие прохожие медленно плывут по тротуару, будто кто-то подменил воздух на кисель.

На стекле отразилась его собственная физиономия — слегка осунувшаяся, с выражением человека, который третий день подряд объясняет санитару, что он не душевнобольной, а просто гость из будущего.

— Ну-у, — пробормотал он, — хоть бы радио заработало. А то я уже начал скучать по TikTok’у.

В ответ из радиоприёмника раздался треск, похожий на кашель чиновника перед важным заявлением.

— Алло, — сказал Егор в пустоту. — Это если что, не заявка на чудо. Это просто разговор.

Штора дрогнула. Не от ветра — ветра не было. Просто так. Словно кто-то вздохнул за её складками.

Егор замер, вытащил из кармана маленький блокнот и, привычно для психиатра, начал записывать наблюдения:

«Пациент Небесный, возраст — неважно, жалуется на спонтанное дыхание текстиля».

В этот момент раздался осторожный стук в дверь.

— Кто там?

— Это я, Анна. Можно?

Дверь приоткрылась, и в проёме показалось встревоженное лицо девушки с неестественно широкими глазами.

— Егор Петрович, — сказала она, запинаясь. — Вы это... не видели, что на улице творится?

— Я стараюсь, — устало ответил он. — Но оно всё равно лезет само.

Анна прошла внутрь, глядя на окно, за которым прохожие двигались с какой-то тревожной пластичностью. Их лица, ещё минуту назад человеческие, начали плыть — глаза расползались в стороны, рты исчезали, оставаясь белыми пятнами.

— Господи, — прошептала она. — Они будто из пластилина...

— Из советского пластилина, — уточнил Егор. — Прочный, но склонный к идеологическим деформациям.

Анна не засмеялась.

— Это не смешно. Они же... складываются! Смотрите!

Егор подошёл к окну. Действительно, в небе между фонарями возникли линии — тонкие, светящиеся, извивающиеся, словно кто-то писал огромными буквами прямо по воздуху.

— Нда... — протянул он. — Или у меня острый приступ шизофазии, или это самая идиотская форма НЛО.

— Что-что?

— Ну, скажем так, если это сигнал, то явно не для нас. У нас ведь тут, как бы это... дефицит реципиентов космоса.

Анна вцепилась в подоконник.

— Может, это предупреждение?

— О, да. С неба часто падают предупреждения. Обычно — в виде метеоритов.

— Перестаньте шутить! Вы же врач!

— Именно поэтому и шучу. Иначе пришлось бы прописать всем коллективное лоботомирование.

Егор снова посмотрел на улицу. Прохожие теперь двигались не вперёд, а как-то боком, будто сцена за окном стала проекцией, которую кто-то перематывает туда-сюда. Лица растягивались в овалы, линии фонарей складывались в замысловатые спирали.

«Феномен оптической шизореальности, — отметил он мысленно. — Клинический случай с элементами сюжета».

— Егор Петрович, — голос Анны дрогнул. — Может... может, это связано с вами?

— Конечно, со мной. Я, как известно, квантовый центр всего идиотизма в радиусе трёх кварталов.

— Я серьёзно! С тех пор как вы появились, всё вокруг странное. Телефон сам звонит, радио говорит задом наперёд...

— А чайник? — спросил он с деланным интересом. — Тоже?

— Чайник?

— Ну да. Если он начнёт кипеть при минус пяти, значит, Вселенная официально сошла с ума.

Анна вдруг шагнула ближе, опуская голос:

— Там... на асфальте, внизу, появилось что-то вроде надписи. Только... она движется.

Егор прищурился. Внизу действительно ползли буквы, складываясь, распадаясь, будто кто-то писал дрожащей рукой: «НЕ ВЕРЬ ЕЙ».

Он отступил.

— Вот теперь, — сказал он, — я официально в отпуске по неведомым обстоятельствам.

Анна схватила его за рукав

— Это про кого?! Про кого — "ей"?!

— Полагаю, — он вздохнул, — Вселенная предлагает мне сыграть в угадайку. Вероятно, на кону — здравый смысл.

С потолка тихо посыпалась штукатурка. В воздухе запахло озоном — резким, как утренний наряд милиционера. Стекло дрожало, и Егор почти физически ощутил, что комната становится ненадёжной, как декорация в театре, где актёры забыли текст.

Анна прижала ладони к щекам.

— Егор Петрович, я боюсь.

— Правильно, — спокойно ответил он. — Страх — это уже реакция. А вот равнодушие — вот это было бы действительно тревожно.

Он взял со стола свою ручку, машинально записывая:

«Пациентка Анна — признаки острого коллективного реализма. Симптомы — адекватны эпохе».

Анна смотрела на него, как на сумасшедшего.

— Вы хоть что-то собираетесь делать?!

— Конечно, — кивнул он. — Например, наблюдать. Наука, знаете ли, не терпит суеты.

— Да пошла ваша наука к чёрту! — выкрикнула она и метнулась к двери.

— Осторожнее, — сказал он, но уже в пустоту.

Шаги стихли. Егор снова посмотрел в окно. На небе медленно растворялись линии, словно кто-то стирал их резинкой. Остался только запах озона и ощущение, что мир слегка сместился — не катастрофически, а просто... на полшага в сторону.

Он и сам не понял, зачем это произнёс — скорее по инерции, как человек, который всё ещё надеется, что разговор можно вернуть обратно, просто поправив интонацию. Но из коридора ответом была тишина. Странная, напряжённая, будто где-то между дверьми кто-то затаил дыхание.

— Анна? — позвал он, чуть громче.

Ответа не было. Только слабый шорох, похожий на движение бумаги по полу. Егор нахмурился, встал и медленно подошёл к двери.

— Если вы решили меня пугать — предупреждаю, я психиатр, я знаю все формы коллективного безумия. Даже декоративные.

Он выглянул в коридор. Лампочка под потолком мигала и жужжала, словно насекомое, застрявшее между эпохами. Вдоль стен тянулись тени — длинные, неправильные, одна из них вдруг дрогнула и будто повернула голову.

— Очень смешно, — пробормотал он, — теперь у меня и стены участвуют в разговоре.

На полу что-то блеснуло. Маленький белый клочок бумаги, сложенный неровно, как будто рвали наспех. Егор наклонился, поднял, развернул.

На бумаге карандашом, неровным, нервным почерком было написано: «Не верь ей».

Он перечитал трижды.

«Отлично. Коротко, загадочно, по существу. В духе местных инструкций по технике безопасности», — подумал он.

Из глубины коридора донёсся тихий шаг. Потом второй. Потом — будто вздох.

— Анна? Это вы?

Тишина. Потом — шепот, совсем близко, у самого уха:

— Не верь ей...

Егор резко обернулся, но никого не было. Только свет качнулся, а за спиной на стене его собственная тень сделала шаг, будто отделившись на долю секунды.

— Прекрасно, — сказал он вслух. — Значит, уже галлюцинации с субтитрами.

Он шагнул в коридор, но тот, кажется, стал длиннее. Воздух — гуще. И снова — шорох, но теперь из комнаты, которую он только что покинул.

— Анна? — сказал он уже раздражённо. — Если вы устроили розыгрыш, я, конечно, оценю художественную часть, но...

Он не договорил. На пороге стояла Анна. Лицо у неё было белое, как бумага в его руке, глаза — расширенные, без фокуса.

— Я же сказала... — тихо выдохнула она. — Не верь ей.

— Кому?

— Ей.

— Ей — это кому, конкретно? — Егор уже почти кричал. — В этой стране «она» — понятие слишком обширное!

Анна дрогнула, словно её ударил ток. На мгновение её лицо будто раздвоилось — две Анны, одна поверх другой, сдвинутые, как неправильно наложенные кадры.

— Господи... — выдохнул он. — Вы видите это?

Она ничего не ответила. Просто пошатнулась и… словно растаяла, как изображение, выключенное из кинопроектора.

Остался только запах озона и тёплое дрожание воздуха.

Егор стоял, сжимая бумажку.

«Хорошо, — подумал он, — всё логично. Два варианта: либо я схожу с ума, либо реальность решила сменить сценариста».

Он вернулся в комнату. Стол был на месте, газета — тоже. Только портрет Сталина теперь почему-то смотрел чуть в сторону, будто наблюдал за кем-то у Егора за спиной.

И тут — снизу, из-под пола, протянулся низкий гул. Не громкий, но ощутимый — как будто под домом проснулся старый трамвай и вспомнил, что он живой. Пол дрогнул. С посуды слетела пыль.

— Нет, — сказал Егор твёрдо. — Нет, товарищ трамвай, вы ошиблись адресом.

Гул усилился. В стене зазвенело стекло, а в углу тень снова зашевелилась. Только теперь Егор заметил: она движется не так, как он. На полсекунды раньше. Или позже — не разобрать.

Он медленно поднял руку. Тень тоже подняла. Потом задержалась и... дёрнулась, будто пыталась вырваться.

— Ага, — выдохнул он. — То есть теперь у меня и тень самостоятельная. Осталось только, чтобы кровать начала читать газету.

Он отошёл на шаг. Тень снова дрогнула, отлипла от стены, будто отделялась. Егор почувствовал, как по спине побежал холодок.

В этот момент радиоприёмник на столе вдруг ожил и произнёс сиплым голосом диктора:

— Товарищи... сохраняйте спокойствие...

— Поздно, — буркнул Егор.

Тень сделала ещё одно движение — и застыла. Пол перестал вибрировать. В комнате снова стало тихо. Только бумажка в руке Егора чуть дрожала от сквозняка.

Он посмотрел на неё — на эти три слова, кривые, выцветшие: Не верь ей.

«Вот только кому?» — подумал он. — «Анне? Рдио? Или, может, самому себе?».

Фонарь за окном мигнул. На мгновение всё вокруг стало беззвучным — как кадр, зависший между прошлым и будущим.

И Егор, стоя в полумраке с бумажкой в руке, вдруг понял, что не знает, где кончается ночь — и начинается он сам.