Борт патрульного космокрейсера «Неустрашимый»

Пилот спейсфайтера В-910 «Бумеранг» ст. лейтенант Сергей Тимаков

В детстве я часто дрался, и в школе из-за этого у меня даже возникали проблемы. Вплоть до вызова родителей и последующей воспитательной работы. Каковая работа всегда сводилась ко взаимоисключающим посылам. Мать считала, что любой конфликт можно решить миром, а отец, наоборот, отстаивал право мужчины защищать свою честь и честь семьи кулаками. Поэтому воспитательный процесс протекал и заканчивался всегда примерно одинаково.

– Из-за чего ты подрался? – спрашивала мама.

– Ты задаешь неверный вопрос, – говорил папа. – Слишком общий.

– Хорошо, спрашивай ты.

– Почему ты его ударил? – спрашивал отец.

– Потому что он обозвал тебя, моего отца, грязным япошкой, – отвечал я. – Разве можно было стерпеть?

– Вот видишь? – гордо обращался отец к матери. – Он защищал честь семьи, как подобает настоящему мужчине!

– Угу, – кивала мама. – Теперь спроси, что этому предшествовало.

Начиналось разбирательство, в ходе которого родители не столько определяли меру моей вины, которая, признаем честно, не всегда была исчезающе малой, сколько пытались преодолеть свои различия в подходах к моему воспитанию. С той или иной степенью успешности.

Затем я вырос и драться стал гораздо реже. То ли хорошо усвоил уроки матери, то ли поводов для драки стало меньше. Не важно. Тем не менее совсем без драк не обходилось. В основном из-за девчонок, конечно. Надо сказать, что я довольно рано заинтересовался противоположным полом и поэтому сначала не имел конкурентов. Однако мои сверстники быстро расчухали, что к чему, и вскоре свое право оказывать внимание той, кому оказывать его желаешь не один ты, пришлось отстаивать кулаками. Затем было летное училище, где драки не просто не поощрялись – за них строжайшим образом наказывали, вплоть до отчисления. Скорого и безжалостного.

– Здесь не пехота или десант, – объяснили нам доходчиво с самого первого курса. – Вы – будущие военные пилоты, интеллектуальная и нравственная элита Вооруженных Сил. Хотите доказать свое превосходство? Отлично. Доказывайте его на тренажерах и в воздухе. К тому же любая драка чревата травмами, которые могут надолго вывести вас из строя. А это уже можно приравнять к прямому и сознательному саботажу, поскольку за вашу учебу платит государство. Осознали?

Мы осознали. Тем же, кто не осознал, пришлось сменить профессию.

После училища начались будни летчика-истребителя. Тут уж я и вовсе забыл о драках, не до них было. Хотя пару раз был в полушаге от силового варианта выяснения отношений. И опять, разумеется, из-за баб, будь они неладны. То есть я хотел сказать, ясен космос, из-за женщин. Пусть они остаются прекрасными до самой старости. Потому как молоденький неженатый, а также, без ложной скромности, симпатичный и обаятельный лейтенант – лакомая добыча для представительниц слабого пола всех мастей и широчайшего возрастного диапазона. Так и получал я свой адреналин, рискуя здоровьем в учебных и плановых полетах и репутацией (своей, но больше чужой) в любовных похождениях до тех пор, пока не поучаствовал в первом настоящем бою.

Случилось это на втором году моей службы в чине лейтенанта ВВС. Летал я на атмосферном всепогодном суборбитальном истребителе «МИГ-42 М» – пожалуй, лучшей боевой машине своего класса в мире. Ну, или одной из лучших. И как раз тогда Российская империя влезла в южный пограничный конфликт с Арабско-Африканским Альянсом. Не слишком продолжительный, ясен космос, поскольку продолжительный конфликт – это война. А затевать с Российской империей войну после тех звездюлей, которые мы отвесили кое-кому еще в памятные всем Серые Десятилетия, не решался никто. Хотя на прочность сталь наших яиц время от времени проверяли.

Вот это и было одной из таких проверок. Закончившейся тремя-четырьмя сотнями убитых со стороны ААА, несколькими десятками с нашей стороны, кучей дорогущей военной техники, превратившейся в полный хлам, безвозвратно сгоревшими нервными клетками дипломатов, временным понижением статуса ААА на международной арене и, соответственно, повышением оного Российской империи.

Мы с напарником Мишкой Коломенским (он – ведущий, я – ведомый) патрулировали заданный район и получили приказ идти на перехват. Вероятная цель – тройка «Mirage 5000», совершающих провокационные маневры у самой нашей границы.

Следует заметить, что выполняли мы подобный приказ не впервые. И обычно все заканчивалось следующим образом: наша двойка «МИГов» (двойка «МИГ-42М» по крутизне равна и даже где-то превосходит тройку «Mirage 5000», при условии, что за штурвалами примерно равные по боевой выучке и летной наглости пилоты) обозначала свое грозное присутствие и неусыпное бдение, и провокаторы, еще какое-то время э-э… попровоцировав, убирались восвояси.

Но в тот раз все вышло иначе.

Мы не просто показали, что бдим, а сделали вид, что атакуем. Нас можно понять – подобные наглые выходки раз за разом повторялись уже больше месяца, нам все это чертовски надоело и захотелось слегка поменять правила игры. Ну и поменяли. У одного из пилотов «Миражей» не выдержали нервы, и он атаковал нас по-настоящему. Мы ответили, и карусель завертелась.

В результате нам досталась победа со счетом 2:1 (Мишу Коломенского все-таки сбили, но он успел катапультироваться и остался жив, в отличие от одного из двух арабских пилотов, который погиб вместе со своей машиной, разнесенной на куски сразу двумя моими ракетами). Третий «Мираж» благоразумно убрался восвояси, а я на всю жизнь запомнил вкус настоящего боя, отличающегося от обычной драки так же, как хороший секс отличается от подросткового поцелуя.

Собственно, все эти воспоминания приведены лишь для того, чтобы стало хоть чуть-чуть понятно, какие чувства я испытал, сидя в своем «Бумеранге» после того, как закончилась видеозапись, полученная с Тритона. На всякий случай объясняю коротко еще раз – азарт и воодушевление.

Да, именно воодушевление! А по-вашему, что должен испытывать мужчина и воин, ясно осознающий, что он, наконец, не просто кому-то пригодился, а нужен весь, без остатка, миллиардам проживающих на Земле людей? Всему, мать его, человечеству? Возможно, кое-кто из «высоких» интеллектуалов скривится от столь примитивного, по их мнению, подхода к истинному предназначению мужчины. Ну и хрен с ними, пусть кривятся. Спорить по данному поводу с кем бы то ни было не вижу ни малейшего смысла. По одной простой причине – у каждого своя правда в данном случае. Моя полностью меня устраивает, и менять ее на другую, пусть и самую «продвинутую», я не хочу.

Экран пискнул, и на нем опять возник наш капитан-командор. По его лицу гуляла фирменная ухмылка.

Значит, или жди люлей по самое не могу, или терпкой, как глоток прима-энерджайзера в бэтлсьюте, космофлотской шутки.

– Ну что, господа военные и вольнонаемные, – осведомился он, – страшно? Мне тоже. Диаметр этой фиолетовой хреновины – более тысячи шестисот метров. Насколько это больше нашего крейсера, можете посчитать сами. Но размер – не главное, и страх не есть синоним трусости. Трусов на борту «Неустрашимого» нет. Хотя бы потому, что я лично участвовал в выборе имени для нашего корабля и подбирал экипаж. Поэтому мы с честью выполним свой долг и, уверен, одержим победу. С этой минуты объявляется боевая готовность номер один со всеми вытекающими последствиями. Кто забыл, что это значит, советую освежить в памяти Боевой Устав. Командиры подразделений должны явиться ко мне на совещание через, – он посмотрел на часы, – пять минут. Остальным – отбой тревоги. Рад сообщить, что все уложились в нормативы на «хорошо» и «отлично». Я верю в ваше мужество и высокий профессионализм, господа, и знаю, что вы не подведете, какие бы испытания ни ожидали нас впереди. Конец связи.

Экран погас.

Когда я выбрался из «Бумеранга», меня уже ожидал дядя Коля. Молча помог стянуть и уложить на место бэтлсьют, после чего махнул рукой, приглашая.

– Пойдем-ка.

Я догадался и возвел очи горе, как бы намекая, что на корабле объявлена боевая готовность номер один. На что мой механик пренебрежительно дернул щекой и направился к мастерским. Его спина излучала непоколебимую уверенность в том, что я не замедлю последовать за ним. Я не замедлил.

В мастерских, в личной ячейке дяди Коли, мы уселись за самодельный углеритовый столик, которого по официальной инвентаризационной схеме не должно было здесь быть. После чего дядя Коля щелкнул под столешницей невидимым выключателем, выводя в рабочий режим самодельную же, но очень эффективную систему предупреждения о любых попытках электронного сканирования помещения, и явил миру полулитровую солдатскую алюминиевую флягу образца позапрошлого века и два алюминиевых стаканчика.

Я с интересом наблюдал за его действиями.

Вслед за флягой и стаканчиками на столе появился самый обычный биопакет, в котором обнаружились четыре, сваренных вкрутую, куриных яйца, солонка, половинка черного ржаного хлеба, шмат сала и большая очищенная луковица.

– Дядя Коля… – начал я.

– Спокойно, старшой, – прервал он меня, достал из кармана бритвенной остроты нож и принялся обстоятельно нарезать хлеб, сало и лук.

У меня потекли слюнки.

– Ты, главное, не волнуйся, – сказал мой механик, пряча нож и разливая по стаканчикам прозрачную жидкость. – Плохого не предложу. А не запить то, что мы только что увидели, это к себе без уважения отнестись. Психику беречь надо. Она, психика, нам еще ой как пригодится. Ну, давай.

– За что пьем?

– За удачу, за что же еще. Она нам, чую, понадобится. Не меньше, чем психика.

Выпили, закусили.

Во фляге, ясен космос, оказался знаменитый дядин Колин самогон без цвета, вкуса и запаха, прочищающий мозги лучше любого фармацевтического средства. При условии, что употреблен он в строго отмеренных количествах, поскольку превышение дозы сулило несколько иные эффекты.

Превышать дозу, однако, мы не собирались. Пилотский шик пилотским шиком, а дисциплина дисциплиной. А уж дисциплина в условиях объявленной боеготовности номер один – тем более.

Но выпить по второй под такую закуску сам бог велел. Перечить богу мы не стали.

– И что ты обо всем этом думаешь? – осведомился дядя Коля, с хрустом разгрызая кусок луковицы.

– Ты о вторжении?

– Ну не о моей же самогонке. Она как была самой лучшей на всех обитаемых мирах, так и осталась.

– От скромности ты, дядя Коля, не умрешь.

– Погоди, скажешь, это не так?

– Так, так. Самогонка у тебя и впрямь знатная. Главное, что действует правильно и запаха не оставляет.

– То-то же. Так что насчет вторжения?

– А почему ты у меня спрашиваешь?

– У кого же еще? Тебя же на Высших курсах военкосмолетов учили от инопланетян обороняться, не меня.

– Тут вот в чем дело, дядя Коля, – вздохнул я. – Нас и правда учили. Но, в основном, в теории. Которая, как ты понимаешь, отличается от практики не меньше, чем атмосферный истребитель «МИГ-42М» от нашего спейсфайтера В-910.

– Это я понимаю, – кивнул механик. – Но моего понимания мне мало, хочу знать твое.

– Зачем?

– Затем, что в случае чего, мне наш «Бумеранг» к бою готовить и после боя, ежели придется, латать, – веско пояснил он и разлил по третьей. – Давай за то, чтобы этого не случилось.

– Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой, – процитировал я невесть откуда и почему-то всплывшие в мозгу слова старинной песни.

– А вот этого не надо, – возразил дядя Коля. – Никаких ран и смертей. Пусть враги истекают кровью, корчатся от боли и умирают. Мы же будем жить, радоваться и побеждать.

– Пусть, – согласился я.

После чего мы выпили, и я рассказал ему о своем видении ситуации, которое, если коротко, сводилось к нескольким не слишком оптимистичным тезисам.

Первое. Мы вообще еще не знаем, с каким противником столкнулись и каковы у данного противника силы и цели.

Второе. Судя по размерам корабля-матки и этих, похожих на капли ртути, файтеров – а это, несомненно, файтеры – видел, как разгромили они тритоновскую базу? – воевать нам есть с кем.

Третье. Кажется, что они сильнее, потому что больше. Но Земля, в свою очередь, больше их корабля-матки. И размерами, и ресурсами, и численностью… э-э… бойцов. Разве что у них найдется какое-нибудь чудо-оружие, которому нам нечего будет противопоставить. Однако в это не особо верится. Во-первых, файтеры явно вооружены чем-то очень смахивающим на боевые лазеры, что говорит о похожих путях технологического развития их и нашей цивилизации. А во-вторых, ежели станет совсем кисло, придется сдуть пыль с ядерных арсеналов двухсотлетней давности. И тогда посмотрим, чья дубина крепче.

Четвертое. Очень может быть, что вообще удастся каким-то образом договориться. Худой мир лучше доброй ссоры, а мы, как было уже замечено в пункте первом, понятия не имеем пока, кто к нам пожаловал и что им надо.

– Таким образом, дядя Коля, ты видишь, что круг замкнулся и больше мне сказать нечего, – закончил я.

– А больше и не надо, – промолвил механик, разливая. – Ты все отлично объяснил. Сразу видно – настоящий военный и не без аналитических способностей. Даром, что истребитель. Одного не учел.

– Чего же это?

– Ты сказал о ядерных арсеналах, с которых, если придется, мы сдуем пыль.

– Да, и что? Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Пыли на них, кстати, нет, и они в полной готовности. Это была аллегория.

– Понятно, понятно. А ты подумал, что цена за победу может оказаться слишком велика, и земляне откажутся ее платить?

– Предпочтут поражение смерти? Запросто, дядь Коль. Всякое может случиться. Но здесь мы опять упираемся в пункт первый. Недостаток информации. Может, мы вообще зря переполошились, и никакой войны не будет. А нападение на Тритон – досадное недоразумение. Ты видел, как гейзер взметнулся точно под их файтером? Редчайшее совпадение. А они подумали, что их атакуют и дали ответный залп.

– Ты миротворец, что ли, не пойму? Они с самого начала шли атакующим ордером. Три впереди, двое прикрывают. Классика.

– Если ты такой умный и сам все видишь, зачем вопросы задаешь? Это тебе растолкуй, то разжуй.

– А если мне поговорить хочется? – осведомился механик. – Самогонку мою просто так дуть – чистый алкоголизм и никакого удовольствия. Опять же, разговор с понимающим человеком нервы успокаивает. А они у меня и так расшатаны – теща не смейся.

– Как это, теща не смейся? – не понял я.

– Это, считай, то же самое, что мама не горюй, – пояснил дядя Коля и подмигнул. – Учись, пилот, фольклору.

– Смешно, – я посмотрел на часы и встал. – Все, дядя Коля. Извини, но изучение фольклора продолжим в другой раз. И самогонку допьем, и нервы твои успокоим. Сейчас надо в расположении показаться, отбой тревоги двадцать минут назад был.

– На посошок, – предложил дядя Коля, поднимая стаканчик.

– Даже не проси, хватит. И тебе не советую. Лучше протестируй лишний раз машинку, мало ли.

– Чего ее тестировать? Два часа назад была готова, как созревшая девка под венец, и сейчас такая же.

– А ты все равно протестируй, – сказал я и вышел.

Насчет расположения я, конечно, преувеличил. Нет, ясен космос, если называть расположением кают-компанию, то все честно. Просто пить больше не хотелось. А то знаю я эту самогонку – «мама» сказать не успеешь, как начнутся всякие безобразия. Оно мне надо? В конце концов возбуждения и так хватает, ибо не каждый год к нам в Солнечную заглядывают агрессивные инопланетяне.

Размышляя обо всем этом, я направил свои стопы в сторону кают-компании, когда был остановлен вызовом на личный комм. Три полоски ярко-алого цвета – высшие срочность и приоритет. И личный код нашего капитан-командора. А, черт, как не вовремя…

– Старший лейтенант Тимаков на связи!

– Это Малкович. Ты где, старлей?

– Узнал, господин капитан-командор. В районе боевой палубы.

– Что ты там забыл? Отбой тревоги полчаса назад случился.

– Докладываю. Проводили с механиком дежурное тестирование системы пожаротушения «Бумеранга».

– Ясно. Самогонку дербалызгали с дядей Колей. Фирменную. Видит бог, когда-нибудь вы нарветесь на мое плохое настроение. То есть совсем плохое. Ты в курсе, что у нас готовность номер один, старлей?

– Так точно, в курсе, господин капитан-командор! Что же касается самогонки, то я не понимаю, о чем вы говорите.

– Молодец, бодро врешь. Аж в ухе звенит. Ладно, ровно через пять минут жду тебя в своей каюте. Дело есть.

– Слушаюсь! – рявкнул я, но Малкович уже отключился.

В каюте? Очень интересно. Вряд ли капитан-командору Малковичу Ивану Любомировичу вздумалось ни с того ни с сего выпить со старшим лейтенантом Тимаковым Сергеем Леонидовичем. Значит, наш д’Артаньян задумал что-то хитрое. И теперь претворять его идею в жизнь придется мне. Готовься к нервным и физическим перегрузкам, господин старший лейтенант. Всегда готов, господин старший лейтенант. Разрешите написать письмо маме?

Кроме собственно хозяина, в каюте капитан-командора оказался и мой старый знакомый – Генеральный инспектор СКН Питер Уварофф. Инспектор и командир корабля сидели за столом, на котором красовалась бутылка очень хорошего шотландского виски и два стакана. При этом уровень виски в бутылке едва достигал половины.

«Удачно. Мы в равном положении. Ибо что такое виски? Та же самогонка. И еще неизвестно, что лучше в условиях готовности номер один. Или хуже. Но вообще лихо. Это надо уметь – провести важнейшее совещание, затем распустить командиров и принять на грудь вместе с Генеральным инспектором СКН хорошую дозу вискаря. После чего (или во время) принять также и некое решение и вызвать старшего лейтенанта Тимакова. И все это за тридцать пять минут!»

– Господин капитан-командор, старший лейтенант Сергей Тимаков по вашему приказанию прибыл! – доложил я по всей форме.

– Без чинов, старлей, – сказал д’ Артаньян. – Проходи, садись.

Я прошел и сел.

– Выпить не предлагаю, – продолжил капитан-командор. – Не до этого сейчас. Потом выпьем, когда все закончится. Скажи, Тимаков, у тебя ведь по летному мастерству высший балл?

– Так точно, – подтвердил я.

– И допуск на все виды малотоннажников?

– Не только. Есть даже на средний грузовой планетолет.

– Очень хорошо.

Мне очень хотелось спросить, в чем дело, но я молчал.

Пауза затягивалась.

– А он молодец, – подмигнул Уварофф Малковичу. – Есть характер. Я это сразу понял.

– Посмотрим, – буркнул капитан-командор и посмотрел так, словно желал просветить меня взглядом до самого донышка души.

Я продолжал держать паузу с самым непроницаемым выражением лица, на которое только был способен.

– Разведбот «Быстрый», – промолвил, наконец, д’Артаньян. – Как думаешь, управишься с ним?

– Уверен, что да, – ответил я. – А разве…

– Острый приступ аппендицита, – ответил капитан-командор, не дожидаясь, пока я закончу фразу. – Уже прооперировали, но Франц Дюран лететь сейчас не может. Закон подлости, мать его. А нужно срочно. Готов послужить родине?

– Так точно, готов! – твердо ответил я.

Других приемлемых вариантов ответа на этот простой вопрос у меня все равно не было.