Система Тау Кита

Борт линкора «Эрих Хартманн»

Пилот «космического охотника» RH-7 обер-фельдфебель Эрика Ланге и другие

– Внимание, эскадрилья, это «Оса-один»! – раздался голос командира эскадрильи Ганса Шефера.

– «Оса-два» на связи!

– «Оса-три» на связи!

– «Оса-четыре» весь внимание!

– «Оса-пять» – ушки на макушке! – пропела, ухмыльнувшись Эрика. Она обоснованно считала, что, как и Оса-четыре, уже имеет право отвечать не по уставу.

– Наша цель – центр этой гребаной тучи камней. Этот участок через нейросенсорику вы видите оранжевым. Следите за маркировкой, в чужие зоны не суйтесь, работы всем хватит. Тем более не лезьте вперед. Еще не хватало кому-то попасть под свои же пушки. Что бывало, увы. Оса-пять – тебе, как самой ушастой, приказываю разобраться с объектом В-12. Видишь его?

– Вижу, – сказала она. – Восемьдесят пять метров на шестьдесят четыре. Спасибо, командир. Не пожалел самую громоздкую каменюку для хрупкой девушки. Это ж пупок надорвать можно.

– Не обольщайся. Самую громоздкую я оставил себе. У тебя всего лишь вторая по величине в нашей зоне. И вообще, я не понял. Тебе не нравится, что ли? Так ты скажи, облегчи душу.

– Командир, у тебя что, настроение хреновое, юмор на нуле?

– А, так это была шутка, – откликнулся Ганс. – Ну извини. Ха-ха.

«Точно, хреновое, – подумала Эрика. – Небось Грета, оператор из штаба, вчера не дала. И позавчера заодно. Или нежданный пистон от начальства получил». А вслух сказала:

– Забудь, командир. Все сделаем в лучшем виде.

Однако в лучшем виде не получилось.

Сначала ошибся в оценке массы объекта В-12 бортовой вычислитель.

Такое случается. В первую очередь потому, что масса астероида, так же как любого иного тела, вычисляется по объему и плотности, а с точным определением последней всегда проблемы. Нужно знать состав каменюки, а он может быть весьма и весьма разным. Вот и берется средняя плотность. Чаще всего этого достаточно. Но иногда – нет. Сейчас оказалось недостаточно.

Заряд аннигилятора уничтожил В-12 лишь на шестьдесят семь и четыре десятых процента, и оставшийся раскаленный и оплывший, словно кусок масла на сковородке, обломок пришлось добивать из квантовых пушек. При этом ровно через четыре секунды после открытия огня мощность основной пушки из-за внезапно возникших неполадок упала на треть.

В результате уничтожить обломок ей удалось, но времени на это ушло гораздо больше, чем было рассчитано изначально, и дистанция, отделяющая ее «охотник» от роя астероидов, из относительно безопасной стала критической.

Теперь все зависело от того, сумеет ли Эрика восстановить мощность основной квантовой пушки подручными средствами и как сработают товарищи по эскадрилье. А также от самого обычного везения.

Потому что «космический охотник», вставший на боевой курс, может с него сойти, но в абсолютном большинстве случаев лишь теоретически. Ты должен распылить на молекулы камни, угрожающие труду, спокойствию и самой жизни тех, кто остался внизу. Иначе зачем ты нужен? Нет уж. Ввязался в драку – дерись до конца. А неполадки двигателя, силовой защиты или оружия, буде они возникнут, устраняй на ходу. Благо большинство жизненно важных систем и конструктивных узлов «космического охотника» имеют трех-пятикратный запас прочности и способны к самовосстановлению. До определенной степени, разумеется.

Иначе тебя сочтут трусом, и тогда… нет, уж лучше гибель.

Мощность пушки Эрика восстановить успела (возникли проблемы с одним из усилителей-резонаторов, и его пришлось быстренько заменить). Товарищи по эскадрилье сработали также вполне профессионально, временно взяв на себя ту часть работы, которая предназначалась Эрике. А вот с везением не срослось. Его и нужно-то было совсем мало – всего лишь чуть-чуть иное распределение плотности атаки в определенное время на участке ее ответственности. Один камушек, весом в сотню тонн, на тридцать метров левее, а второй, шестидесятитонный, на столько же правее. И все было бы замечательно. Да, и вон тот «заряд дроби» (два с половиной десятка метеоров от полуметра до трех в диаметре, идущие плотной кучей) хорошо бы повстречался попозже. Секунд на десять. Лучше – пятнадцать.

И все равно она бы справилась. Скорее всего. Но в самый пиковый момент, когда в резерве не оставалось ни единого киловатта мощности квантовых пушек и ни сотни кубических метров пространства для маневра, внутренним взором провидицы, помноженным на расчет бортового вычислителя, она увидела, что через пять секунд астероид, удивительно и бесстыдно напоминающий формой мужской половой орган в эрегированном состоянии и размером превосходящий «космический охотник» раза в полтора, сомнет машину командира эскадрильи Ганса Шефера, словно пустой картонный стакан, поскольку скорость этого «чуда природы», оторванного у неведомого великана, столь велика, что энергию удара не погасит никакое силовое поле.

Выход был один. Шарахнуть по смертоносному «члену» из квантовой пушки. Той самой, чью мощность она только что восстановила. Но тогда она гарантированно не успевала расправиться оставшейся второй пушкой с двумя «своими» обломками, поскольку аннигилятор был занят нейтрализацией «заряда дроби».

Полуторасекундный расчет показал, что с вероятностью в пятьдесят восемь процентов она распрощается с жизнью – времени для того, чтобы расправиться с самым большим, стотонным камушком, не хватит. Однако в любом ином случае Ганс Шефер гибнет с вероятностью в сто процентов.

– Не смей! – проревел в гермошлеме голос командира, догадавшегося, что у нее на уме.

Эрика решила, что сорок два процента – это охренительно хорошие шансы и молча, четким отточенным мысленным усилием перенесла огонь квантовой пушки с одного астероида на другой.

Она еще успела испытать смешанное чувство удовлетворения и жалости от превращения этого, по-своему замечательного произведения природы, в жалкий бесформенный и уже совсем не опасный силикатный огрызок, когда многотонная махина того самого опасного астероида, на который уже не хватило ни времени, ни мощности аннигилятора и второй квантовой пушки, врезалась в силовое поле «космического охотника», продавила его, словно железная гиря, упавшая на матрас, и острым углом обрушилась на корпус.

Визг и скрежет сминаемого «живого металла» смешался с дружным яростным воплем ее товарищей, наблюдающих эту картину, достойную кисти художника-баталиста, со стороны. А затем неожиданно и резко пришла боль, когда сработало автоматическое катапультирование, и ее, упакованное в летный скафандр-флюканзуг тело, уже в открытом космосе, прошил насквозь в районе левой ключицы камушек-метеор, величиной с хорошую пулю легендарного МГ-42.

Впрочем, насчет величины камушка-метеора выяснилось позже. А в тот момент забота у Эрики была одна: остаться в живых.

Не потерять сознание ей помог «ангел-хранитель» – аптечка молниеносной и автоматической медпомощи, которая сработала как надо, впрыснув в организм все необходимые поддерживающие лекарства, включая сильное обезболивающее. А родимый «флюканзуг» не только мгновенно затянул пробоины в самом себе (метеор прошел навылет), но заодно и предотвратил большую потерю крови, закупорив дырки в теле не хуже биопластыря. Впрочем, летный скафандр как раз был рассчитан на подобное и сработал штатно. Но одно дело знать, на что он способен в теории, совсем другое – убедиться в этом лично на практике. Незабываемый опыт. Не говоря уже об ощущениях.

Вот так, раненная и под лекарственным кайфом, Эрика и проболталась в открытом космосе, любуясь искристой потрясающей красой Млечного Пути и голубовато-жемчужной Новой Германией, плывущей где-то далеко-далеко под ногами, пока ее товарищи добивали в молекулярную пыль остатки астероидного роя.

Через два с четвертью часа двое пилотов уже освободились и смогли приступить к вылавливанию и спасению терпящей бедствие коллеги. Операция была отработана до мелочей на бесчисленных тренировках, а посему прошла успешно, и вскоре Эрика оказалась на борту линкора, где ею вплотную занялись врачи.

Туда же чуть позже был отбуксирован и ее разбитый, потерявший ход и управление «космический охотник».

Кусок жизни, длиной в несколько часов, выпал из памяти Эрики. А когда она вынырнула из снов в реальность, то обнаружила себя на койке корабельного лазарета с тщательно и аккуратно перебинтованной грудью и дремлющей рядом в кресле верной Тарсой Уругвато. Эрика совсем уж было собралась окликнуть своего денщика, как девушка открыла глаза.

– Здравствуйте, госпожа, – сказала она и улыбнулась. – Извините, что я заснула.

– Привет, Тарса. Ничего страшного. Давно ты тут сидишь?

– Сутки. Как вы себя чувствуете?

– Вроде неплохо, – ответила Эрика, прислушавшись к собственным ощущениям. – Грудь немного побаливает, а так – ничего.

– Метеор прошел навылет, – сообщила Тарса. – Врач сказал, что жизненно важные органы не задеты, и через пару недель вы будете в полном порядке.

– Это хорошо, – промолвила Эрика. – А скажи-ка, Тарса…

Дверь напротив отъехала в сторону, и через порог шагнул длинный, рыжий и носатый командир эскадрильи обер-лейтенант Ганс Шефер.

Тарса Уругвато обернулась через плечо, вскочила, как подброшенная, щелкнула каблуками и вытянулась по стойке «смирно», прижав ладони к бедрам и оттопырив локти.

– Вольно, ефрейтор! – скомандовал обер-лейтенант и махнул рукой, показывая, чтобы денщик очистила помещение. – Свободна.

Тарса покосилась на Эрику, и та прикрыла глаза – иди, мол, оставь нас вдвоем.

– Есть быть свободной, господин обер-лейтенант! – отчеканила Тарса и, демонстрируя безупречную выправку, вышла из палаты.

– Хороший у тебя денщик! – сообщил Ганс, повалился в кресло и забросил ногу за ногу. – Заботливый.

– Не жалуюсь, – сказала Эрика. – Хальб литр, Ганс!

– Хальб литр! – командир сделал ленивое движение кистью, имитируя партийный жест.

Никто уже и не помнил, когда древнее нацистское приветствие «хайль Гитлер!» окончательно превратилось в пародийное дружеское «хальб литр!»[27]. Говорят, начало было положено еще до начала Большой войны при жизни фюрера теми, кто ради красного словца и статуса вольнодумца готов был рискнуть своей жизнью.

Затем, на Восточном фронте, в промерзших насквозь страшных окопах Сталинграда оно приобрело особое звучание.

После стало чем-то вроде символа особого армейского шика и свободомыслия, отличного от тупого фанатизма «истинных национал-социалистов».

И, наконец, здесь, на Новой Германии, за двести лет окончательно утратило смысловой налет фиги в кармане и перешло в разряд жаргонного приветствия всех нормальных военных, особо не замороченных изрядно заплесневелой уже идеологией Третьего Рейха.

– Если и впрямь принес, поцелую в носик, – сообщила Эрика. – Раненным в бою положено.

– Встрепенулась, птичка! – радостно констатировал Ганс и широко осклабился, демонстрируя крупные, хорошо отремонтированные зубы. – Хвалю.

– Мы не птички, мы осы, – привычно ответила Эрика. – И не трепещем, а жалим. Так принес или нет?

– Обижаешь! – воскликнул командир, после чего торжественно извлек из карманов и водрузил на прикроватную тумбочку плоскую бутылку кальвадоса и плитку шоколада. Натурального.

– Специально интересовался у врача, – сказал он. – Тебе можно. И даже нужно. Я имею в виду шоколад, хотя и кальвадос, уверен, не повредит.

Эрика не поверила своим глазам. Настоящий шоколад, приготовленный из бобов какао, был баснословно дорог, поскольку деревья рода Theobroma cacao, семена которых в числе прочих были привезены более двухсот лет назад на борту «Нибелунга», приживались в почве Новой Германии плохо, их выращивание и получение от них плодов было делом чертовски трудоемким. Гораздо дешевле обходилось изготовление шоколада синтетического, напичканного в целом теми же веществами. Его, в основном, и производили, и потребляли. Испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие, когда удавалось попробовать шоколад настоящий. При этом кальвадос или, допустим, коньяк (не говоря уже о водке) в подобных ухищрениях не нуждались, поскольку и яблони, и виноград на Новой Германии прижились, как родные.

– Спасибо, – сказала она растроганно, разворачивая обертку. – Шоколад – это чересчур.

– Ничего не чересчур. Ты мне жизнь спасла, между прочим. Стаканы где?

– В тумбочке. Ты преувеличиваешь.

– Нет, – Ганс полез в тумбочку, достал оттуда два чистых стакана, отвинтил крышку, налил в оба и спрятал на всякий случай бутылку в тумбочку. – Мы потом всей эскадрильей проанализировали ситуацию. Не открой ты вовремя огонь, этот каменный член прихлопнул бы меня в момент. Я и маму бы вспомнить не успел. Давай, – он обхватил стакан сверху, второй подал Эрике и подмигнул, – за твое скорейшее выздоровление. Чтобы гауляйтер не услышал.

Эрика взяла стакан точно таким же хватом, они глухо чокнулись, выпили. Ганс мощно втянул ноздрями воздух, выдохнул ртом:

– Хор-роший кальвадос.

– Ага, – Эрика бросила в рот квадратик шоколада, протянула плитку командиру. – Закусывай.

– Да ну, – покосился тот. – Это тебе.

– Не морочь мне голову, – поморщилась Эрика. – Бери, говорю. А то обижусь.

С причмокиванием пожевали шоколад. Затем Ганс налил по второй и выпили снова. На этот раз за удачу. Чтобы она и впредь не отворачивалась.

– Как там моя машина, – спросила Эрика, – восстановлению подлежит или полный капут?

– Всмятку, – сказал Ганс. – Но героические техники базы «Мерзебург» творят чудеса. Впрочем, тебе на нем скорее всего больше не летать.

– Ты что, командир? – агрессивно поинтересовалась она. – Хочешь сказать, из-за этой дырки меня комиссуют?

– Глупости. Через две недели будешь лучше прежнего. Но за две недели твой «охотник» вряд ли восстановят. Только ходовые испытания потребуют месяц. Не говоря уж о пристрелке новых пушек и наладке аннигилятора. Так что получишь другую машину. Это не считая «железки» второго класса.

– Железного Креста?! – ахнула в голос Эрика.

– Тс-с. Я тебе ничего не говорил. Но знаю, что представление ушло и по всем признакам должно быть утверждено. Равно, как и твое новое звание.

– Опа. Неужто штабс-фельдфебеля дождалась?

– Это наверняка. Однако есть подозрение, что, возможно, и лейтенанта.

– Ух ты. И насколько сильное подозрение?

– Весьма сильное.

– Надо же. Вот что бывает, когда с риском для жизни разносишь на атомы гигантские каменные члены!

– Да уж, – ухмыльнулся Шефер. – Но и это, мой прекрасный господин обер-фельдфебель, еще не все.

– Куда уж больше, – хмыкнула она. – И так голова кругом.

– Кальвадос, – пояснил Ганс, – штука забористая. Теперь – внимание! – главная новость, – он сделал паузу и с заговорщицким видом оглянулся на дверь.

Эрика не повелась и молча ждала.

– Есть характер, – сказал обер-лейтенант. – Уважаю.

У Эрики дрогнули в готовой расцвести улыбке краешки губ, но обер-фельдфебель не промолвила ни слова.

– Ну ладно, – сдался командир эскадрильи. – Слушай. Ровно через две недели боевой космический флот Новой Германии стартует к Земле. К нашей древней и прекрасной родине, стонущей нынче скорее всего под мерзкой и кровавой властью большевиков и евреев.

Он откинулся на спинку кресла, любуясь произведенным эффектом.

– Повтори, что ты сказал, – тихо попросила Эрика.

Шефер повторил и добавил:

– Всегда хотел знать, кто такие большевики и евреи. И есть ли они на самом деле.

– Я тоже, – сказала она. – Для меня это с детства какие-то сказочные персонажи, олицетворение злых сил.

– Верно, – засмеялся Ганс. – Меня прабабушка, помню, вечно пугала: «Будешь плохо себя вести, придет большевик и утащит к себе в Сибирь. А там хо-олодно, стра-ашно…» Ужас. Что ж, теперь будет возможность убедиться лично, так это или нет.

– Наливай, – скомандовала Эрика своему командиру. – Такую новость лучше переваривать с кальвадосом. Наливай и рассказывай подробно. Если, конечно, у тебя есть время.

– Есть, – заверил обер-лейтенант. – Времени у меня сегодня навалом.

И полез в тумбочку за бутылкой.