На следующий день Мурзовский в сопровождении майора Ловицкого шагал по бесконечным коридорам огромного здания, где находилось Эвиденцбюро. Наконец майор остановился у массивной дубовой двери и, поправив пенсне, вошел внутрь. За широким столом сидел седой человек с пышными бакенбардами, короткими усами и гладко выбритым подбородком. Свинцовые глаза смотрели холодно и отстраненно.

— Я привел к вам подозреваемого, герр полковник! — доложил Ловицкий.

— Полковник Когер, — представился величественный старик, поднявшись из-за стола.

— Дмитрий Мурзовский, — кивнул русский инженер.

— Садитесь, — пригласил полковник.

Дмитрий сел за стол, майор расположился на стуле, стоявшем у стены.

— Прежде чем вы пойдете говорить с задержанными, ответьте мне на несколько вопросов, — сказал Когер.

— Я уже отвечал майору Ловицкому, герр полковник. Вы можете посмотреть протокол допроса, — устало проговорил Мурзовский.

— Я хочу сам услышать от вас ответы.

— Задавайте ваши вопросы.

— Вам знакомы эти чертежи? — Когер положил перед инженером стопку бумаг.

— Да, знакомы, — вздохнул Дмитрий, просмотрев несколько листов. — Это чертежи новой модели подводной лодки, в разработке которой я принимал участие.

— Когда вы их в последний раз видели?

— Когда отвез их в Морскую секцию. Это было зимой… в январе или феврале прошлого года.

— Вы знаете о дальнейшей судьбе этих чертежей?

— Нет. Я только вижу, что чертежи каким-то образом оказались у этих ваших шпионов.

— Вы не знаете, как это могло произойти?

Мурзовский пожал плечами.

— Из Морской секции чертежи должны были доставить на верфь в Полу, а после постройки подводной лодки — вернуть обратно в Вену. Это все, что мне известно.

— Вам знакомы эти люди? — полковник разложил перед Дмитрием три фотографии: лицо с густыми русыми волосами и длинными, узкими бакенбардами, ничем не примечательный блондин, бородатый человек с птичьим носом и глубоко посаженными глазами.

— Нет, я их не знаю.

— Посмотрите внимательнее, может, вы встречали их в Морской секции, на верфи в Корнойбурге или просто на улице.

— Нет, — отрицательно покачал головой инженер.

— Может, вам что-нибудь говорит имя Станимир Шестич?

— Нет.

— Петр Коваль? Иво Паненич?

— Нет, никогда не слышал этих имен.

— Что вы можете сказать об этом? — Когер достал пинцетом из пакетика обгоревший уголок донесения.

— «Егу», — в недоумении прочитал Мурзовский.

— Нет, прочитайте это по-русски.

— «Ечу».

— Какие русские слова могут заканчиваться на эти буквы?

— «Лечу» от слова «лететь», «мечу» от слова «метать», — подумав, сказал Дмитрий. — Больше ничего не приходит на ум.

— Ничего? — переспросил полковник. — Как насчет слов «замечу» и «отвечу»?

Ловицкий нервно поежился на стуле.

— Нет, эти слова пишутся не через «е», а через «ять», — поправил Когера инженер.

— Это точно?

— Обижаете, герр полковник! — недовольно произнес Мурзовский. — Хотя я уже несколько лет работаю в Остунгславии, но русский язык еще не забыл.

— Я понял. У меня больше нет к вам вопросов, — заключил Когер. — Герр майор, проводите подозреваемого в комнату для допросов.

Ловицкий лениво поднялся со своего места и неторопливо повел Дмитрия в расположенный дальше по коридору кабинет. Комната для допросов представляла собой небольшое помещение, почти наполовину разделенное решеткой. С двух сторон от нее стояли простые деревянные столы со стульями. Инженер сел в центре стола, майор разместился по правую руку от подозреваемого. Через несколько минут в кабинет вошел полковник и сел слева от Мурзовского.

Вскоре с другой стороны решетки в комнату ввели Шестакова и Коваля. Увидев людей с фотографий, которые показывал ему Когер, Дмитрий удивленно привстал со своего места, но, опомнившись, быстро опустился обратно на стул.

— Добрый день, господа! — обратился полковник к задержанным, когда они сели за противоположным столом. — Этот человек хочет поговорить с вами на родном для вас языке. Попрошу отвечать ему как можно более точно.

— А я не хочу с ним разговаривать, он мне не брат и не сват! — резко ответил Коваль. — Знаю я эти ваши штучки!

Ловицкий вопросительно посмотрел на Когера, тот кивнул головой.

— Не хотите разговаривать — не надо! Уведите его, — махнул рукой майор.

Когда угрюмый блондин под конвоем покинул комнату, Ловицкий вытащил из-под стола массивную коробку механического диктофона и направил длинную трубку микрофона так, чтобы тот находился примерно на одном расстоянии от Мурзовского и Шестакова.

— Ваш разговор будет записываться. Не пытайтесь нас обмануть, передать задержанному какие-либо сведения втайне от нас не получится, поскольку я владею русским языком, — предупредил инженера полковник, потом добавил по-русски: — Понимаете?

Дмитрий кивнул. Майор включил диктофон, и восковой цилиндр стал медленно вращаться.

— Говорите, — сказал Ловицкий.

— Здравствуйте! Меня зовут Дмитрий Мурзовский, — представился инженер. — А вас?

— Семен Шестаков, — несмело проговорил задержанный.

— Вы приехали из России?

— Да.

— Ваш родной язык — русский?

— Да.

— Откуда вы родом?

— Из Петербурга.

— Прекрасно! Я тоже. Красивый город, не правда ли?

— Очень.

— Сколько лет вы прожили в Петербурге?

— Не считал. Ну, пока не окончил университет.

— Где вы учились?

— В Императорском университете.

— А я в политехническом институте. Хорошие были времена!

— Да…

— Мы студентами любили гулять по городу. А вы?

— Да, конечно!

— Где вы ходили?

— По Невскому, в Летнем саду…

— На Стрелке… — продолжил Мурзовский.

— Где? — не понял Шестаков.

— На Стрелке Васильевского острова. Вы не слышали такого сокращения?

— Нет.

— Ну, не важно, — махнул рукой Дмитрий. — Когда вы в последний раз были в Петербурге?

— В феврале.

— Где вы жили?

— Снимал квартиру на Петербургской стороне.

— А где именно?

— На Петропавловской улице.

— А, это у ЖМИ?

— Простите? — переспросил Шестаков.

— У Женского мединститута, — пояснил Мурзовский. — Знаете такой?

— Да, конечно.

— Сколько этажей в вашем доме?

— Пять.

— Пять? Мне казалось, на Петропавловской дома повыше… Впрочем, наверняка не скажу. На каком этаже вы снимали квартиру?

— На третьем.

— Хорошо. Расскажите, как вы добирались оттуда до центра.

— Садился на такси и ехал.

— По каким улицам?

Шестаков стал заметно нервничать. Его красивое лицо побледнело, глаза все чаще опускались вниз, избегая взгляда инженера.

— Ну, смотрите, с Петропавловской вы выезжаете на улицу… — начал Дмитрий.

— Я не помню, как она называется, — признался Шестаков.

— …Архиерейскую, а оттуда попадаете на большую площадь. Как она называется?… — Мурзовский чувствовал себя профессором, экзаменующим не выучившего его предмет студента.

— Не знаю.

— Не поверите, она называется Архиерейской. Ладно, название площади вы можете не знать, оно появилось не так давно. Но тогда хотя бы скажите, что за примечательное здание находится на этой площади?…

— Собор, — помолчав, ответил Шестаков.

— Собор! — саркастически усмехнулся инженер. — Я так и знал!.. Открою вам секрет, Семен. На Архиерейской площади находится красивый дом с башнями — один из новых символов Петербургской стороны. Будете в нашем городе — обязательно съездите посмотреть.

Дмитрий победно откинулся на спинку стула и удовлетворенно произнес:

— У меня больше нет вопросов к задержанному.

Ловицкий выключил диктофон. Когер посмотрел пронзительным взглядом на Шестакова.

— Хорошо. Уведите задержанного, — распорядился полковник. — Герр майор, проводите подозреваемого к выходу.

Когда Ловицкий выполнил поручение Когера, он вернулся в кабинет своего начальника. Полковник задумчиво прохаживался по комнате. Майор не решался первым заговорить с Когером, но любопытство пересилило его.

— Что скажете, герр полковник? О чем говорили эти русские? — поинтересовался Ловицкий.

— У этого шпиона неважная легенда. Говорит, что родился в Петербурге, а географию города не знает. Мурзовский его быстро раскусил, — объяснил Когер.

— Что нам теперь делать?

— Я не верю этому Шестакову.

— Неужели всему виной разговор с Мурзовским?

— Я вас понимаю, герр майор. Если представить Мурзовского кротом, получается очень красивая картинка, простая и понятная. Но если присмотреться к ней внимательнее, наружу вылезает множество шероховатостей, из-за которых она начинает рассыпаться. Вот скажите, герр майор, почему мы решили, что Шестаков и Коваль — русские шпионы?

— Они сами об этом сказали, — развел руками Ловицкий.

— Именно! И это единственное, на чем основаны наши обвинения, — заметил полковник.

— А как же улики? — удивился майор.

— Судите сами. Что мы имеем? Уголок от донесения с непонятным окончанием слова, то ли «лечу», то ли «мечу». Появление этих слов в тексте донесения крайне маловероятно. Чертежи подводной лодки прошли через множество рук, прежде чем попали к Шестакову. То, что их передал Мурзовский, — тоже наше предположение, вытекающее из его национальности. Допустим, Мурзовский — крот, которого мы ищем. Но у него узкая специализация, он редко бывает в Морской секции. Мурзовский мог поделиться чертежами подводной лодки, но ведь наш крот промышляет гораздо более интересными документами. Сомневаюсь, что обычный инженер мог получить к ним доступ.

— Это верно, — с досадой проговорил Ловицкий.

— Все, что у нас есть, — это показания Шестакова. А показания — вещь крайне ненадежная, — продолжал Когер. — В конце концов, их можно добыть силой. Мы не можем выдвигать обвинения против России лишь на основании показаний задержанных нами шпионов. А дело ведь очень серьезное. Речь идет не только о намеренно уничтоженной подводной лодке, но и о двадцати двух погибших моряках. Представляете, какой это будет международный скандал? Его Величество, — кивнул он на портрет императора Франца II, висевший над столом, — будет в ярости. Я уже не говорю о том, что Союзу трех императоров придет конец, — это не так важно. Проблема в том, что эта диверсия на подводной лодке может послужить предлогом для войны с Россией. А у нас в стране найдутся люди, которые только об этом и мечтают…

— Хётцендорф?

— Да, он главный в этом списке. Так что мы не имеем права рисковать, — заключил полковник.

— Значит, одних показаний мало?

— Если бы еще показания Шестакова выглядели убедительно, так ведь и здесь хватает неясностей. Чего стоит одна история с радиоминой. Я спрашивал у специалистов, они говорят, что теоретически это возможно, подобные разработки имеются, но еще никто их не испытывал.

— Вот они и испытали радиомину на вражеской подводной лодке, — предположил Ловицкий.

— Но ведь это не испытания, а спланированная диверсия, — возразил Когер. — Испытания могут окончиться неудачей, а диверсия обязана завершиться успехом. Слишком много стоит на кону.

— Мутная история, — вздохнул майор.

— Да, Шестаков явно что-то скрывает! Биографию он себе сочинил, может, он и в Петербурге ни разу не был. Возможно, Шестаков и вовсе не русский шпион, и подводную лодку взрывал не он. Тогда зачем он себя оговорил? Не из страха же, — недоумевал полковник.

— Вы считаете, что Шестаков разыграл перед нами спектакль, когда мы его задерживали? — спросил Ловицкий.

— А вы не заметили в тот день ничего странного? — поинтересовался Когер. — Подумайте.

— В самом деле, в тот вечер меня кое-что смутило, — помолчав, ответил майор. — Стоило мне немного пригрозить Шестакову, как он тут же начал давать показания. Даже обычный человек мог проигнорировать мои слова, а Шестаков сразу же сдался. Это совсем не похоже на шпиона. Но истерику он сыграл бесподобно, надо отдать ему должное.

— Что-нибудь еще?

Ловицкий напряженно вспоминал вечер в доме с кобрами, стрельбу, горевшие в камине листы донесения, обнаруженные на столе чертежи…

— Да! — воскликнул майор. — Почему я раньше этого не заметил? Они сожгли донесение в камине, а чертежи подводной лодки спокойно оставили на столе. Откуда такая странная избирательность? И это притом, что у них было достаточно времени, чтобы уничтожить чертежи.

— Вот видите! Они точно не русские шпионы. Они хотели сойти за русских шпионов и, вероятно, поэтому сожгли донесение, написанное не по-русски. Именно поэтому Шестаков пытался убедить нас в том, что на уголке написано: «ечу», и в качестве примера приводил слова, которые на самом деле пишутся через «ять». Если предположить, что там все-таки написано: «егу»… Бьюсь об заклад, герр майор, что это британцы! Это может быть «very», «delivery» и еще куча других слов, — сказал непривычно оживленный полковник.

— Гениально, — пробормотал потрясенный Ловицкий. — Я так понимаю, нам нужны новые показания?

— Верно мыслите, герр майор, — Когер снова принял серьезный вид. Еще недавно блестевшие глаза снова наполнились холодом.

— В таком случае разрешите идти, — отдал честь Ловицкий и покинул кабинет полковника.

Майор снова вызвал Шестакова и Коваля в комнату для допросов и с ироничной усмешкой расположился за столом в ожидании задержанных. Когда их ввели, блондин неодобрительно заметил:

— Я смотрю, у вас появился новый аттракцион! То иди на допрос, то возвращайся обратно, сейчас снова на допрос. Вам заняться больше нечем?

— Хорошая шутка, — похвалил Ловицкий. — Вы будете ходить до тех пор, пока я не услышу что-нибудь стоящее.

— Но ведь я уже все вам рассказал, — устало произнес Шестаков.

— Вы были неубедительны. Давайте начнем все с чистого листа, — предложил майор.

— Мы, пожалуй, пойдем, — встал из-за стола Коваль.

— Одну минуту, — остановил блондина Ловицкий. — Давайте поговорим начистоту. Я не знаю, на что вы двое рассчитываете, но за то, в чем вы признались, вам грозит смертная казнь. Да-да, вы не ослышались! На вашей совести двадцать две человеческие жизни. Ваши хозяева вас не спасут. Вы шахматные фигуры, которыми пожертвовали во время игры. Ваша миссия выполнена, и вы больше не нужны. Разве вы этого не понимаете?… Так что у меня к вам предложение. Вы рассказываете всю правду: на кого работаете, кого покрываете и зачем. Не берите на себя страшный грех, который не совершали.

Отсидите несколько лет за шпионскую деятельность — и выйдете на свободу. По крайней мере, останетесь живы. Как вам альтернатива?

Лицо Коваля стало серьезным. Он переглянулся с Шестаковым.

— Ну что, будем говорить? — спросил майор.

— Будем, — сухо ответил блондин.

— Приятно работать с умными людьми, — усмехнулся Ловицкий и потянулся к диктофону.