Надо сказать, что Пуэр неплохо вооружен. В его арсенале есть философские идеи всех эпох и направлений: даосизм, буддизм, гностицизм, стоицизм, солипсизм, нигилизм, экзистенциализм, пессимизм, абсурдизм, постмодернизм, шаманизм…

Причем, как правило, это сборная солянка из двух и более подобных измов. Вы его спрашиваете, какие планы на жизнь, а он вам в ответ цитату из какого-нибудь Эпиктета о «принятии судьбы». Спрашиваете о работе – получаете рассуждение о «даосском недеянии». Интересуетесь его отношениями – он расскажет про «буддийскую непривязанность». Заведете разговор о будущем – услышите про «абсурдность любых долгосрочных планов» в духе Камю.

Этот философский винегрет служит ему одновременно и щитом, и мечом. Чтобы защищаться от требований реального мира («Ты же понимаешь, что с точки зрения постмодернизма любая карьера – это всего лишь социальный конструкт?»). И чтобы атаковать тех, кто осмеливается жить по-обычному («Вы просто не доросли до понимания гностических истин о порочности материального мира»).

Примечательно, что все эти глубокомысленные концепции в его исполнении удивительным образом подтверждают одно: право оставаться именно таким, какой он есть. Случайно ли, что из всего даосизма он запомнил только «у-вэй», из буддизма – лишь идею о том, что «жизнь есть страдание», а из стоицизма вынес исключительно тезис о «принятии того, что нельзя изменить»?

Его философская эрудиция напоминает поведение пьяницы в винном погребе – он хватается за самые яркие этикетки, не разбирая ни года, ни сорта, лишь бы поскорее опьянеть от собственной глубины. Он искренне верит, что в этом состоянии видит истину яснее всех трезвых людей вокруг.

Парадокс в том, что при всей своей начитанности Пуэр умудряется проходить мимо главного в любой из этих философий – необходимости внутренней работы, дисциплины, преодоления себя. Он коллекционирует мудрость, как марки, но никогда не использует ее по назначению. Его сознание – это библиотека, где все книги аккуратно расставлены на полках, но ни одна не прочитана до конца.

И когда вы указываете ему на это противоречие, он, не моргнув глазом, ответит вам цитатой из Деррида о том, что любая критика – всего лишь игра дискурсивных практик. На этом, как правило, разговор заканчивается. Ведь что можно возразить человеку, который давно решил, что вся жизнь – текст, а он сам – его самый проницательный читатель?

Но самое забавное, что при всей этой виртуозной игре в философские шахматы Пуэр неизменно проигрывает самому себе. Ведь он, отрицая любые системы, сам становится заложником собственной эклектичной системы – системы вечного отрицания. Он мастерски жонглирует противоречивыми концепциями, но никогда не замечает, как они выскальзывают у него из рук.

Его философский универсализм оказывается ловушкой: чем больше «измов» он на себя примеряет, тем меньше в нем остается подлинного «я». Он похож на актера, который так вжился в свои многочисленные роли, что забыл, каков он без грима. В споре он может с легкостью перейти от буддийской пустоты к стоической атараксии, от ницшеанской воли к власти к экзистенциальной абсурдности – и при этом не заметить, что все эти концепции взаимно исключают друг друга.

Его эрудиция – это форма духовного потребительства. Он не углубляется ни в одну традицию, потому что настоящая приверженность требовала бы от него того, чего он больше всего боится, – выбора и ответственности. Гораздо удобнее оставаться вечным туристом в мире идей, где можно примерять мировоззрения как экзотические костюмы, не обременяя себя необходимостью жить в соответствии ни с одним из них.

В конечном счете, его философская позиция напоминает знаменитый «корабль Тесея» – после стольких замен и подмен остается лишь смутное ощущение, что когда-то здесь действительно было что-то подлинное. Но где и когда оно было утеряно – этого он вам, конечно, не скажет. Вместо этого он процитирует Бодрийяра о том, что подлинного никогда и не существовало…