Из очередной поездки в Арнем Ридель вернулся в коричнево-черной форме тодтовца и, ввалившись к Болховитинову, бросил ему на кровать перевязанный шпагатом тючок той же расцветки.
– А это тебе, – заявил он, – переодевайся и цени мою заботу.
– Ты что, совсем спятил? – спросил Болховитинов. – Нам сейчас только мундиры напялить не хватает!
– Это ты спятил. Именно сейчас нам следует напялить мундиры, потому что не пройдет и месяца, как тут начнут хватать за шиворот любого мужчину в штатском. Дезертиров уже ловят по всем закоулкам! А человек в мундире – дело совсем другое, даже если он и не имеет права его носить. Строго говоря, мы не имеем; но мне удалось разжалобить этого старого идиота, сказав, что мы совершенно обносились на службе рейху, и подкрепив жалобы дополнительной аргументацией в виде двух бутылок корна; так что одну ты мне должен. Дурень, помимо всего прочего – это ведь действительно одежда, полученная даром и без текстильных талонов. А парижский твой пиджачок еще пригодится после войны, так что давай, давай! Примерь, и, если окажется не впору, можно поехать обменять.
Болховитинов, пожав плечами, развязал сверток, от которого затхло разило цейхгаузом, надел слежавшийся по складкам китель, прикинул по длине брюки.
– Ну! – восхитился Ридель. – Что значит глазомер! Ты в мундире просто неотразим, Кирилл, я бы поостерегся знакомить тебя со своей вдовушкой…
– С какой еще вдовушкой?
– Ну с той, в Клеве. А, я тебе не говорил? Ее муженька, бонзу, наконец-то ухлопали. Кстати, услуга за услугу: раз уж я организовал тебе эту роскошную униформу, съезди вместо меня в Вагенинген – там надо получить цемент.
– Цемент? Зачем нам цемент?
– О, тут сложная операция. Одна местная фирма – нет, бесполезно, ты все равно не поймешь! Словом, они закрывают нам наряд за якобы выполненные для них – опять-таки по субконтракту с той же ОТ – земляные работы, мы за это получаем от них известный бонус в денежном выражении, а они от нас – в натуре – якобы использованный нами цемент…
– Эту «операцию» раскроет любой дурак, – усомнился Болховитинов. – Где это, интересно, мы здесь могли использовать цемент?
– Да не здесь! Совсем в другом месте, и вообще не «мы». Не бойся, тут участвует слишком много влиятельных людей, и никто не заинтересован в огласке. Короче – сможешь поехать? Честно говоря, жаль покидать вдову – она, бедняжка, так переживает.
– Да пожалуйста. Людей для погрузки возьмем отсюда?
– Разумеется, откуда же еще! Возьми человек шесть, машина будет завтра с утра…
Это поручение решало неожиданно возникшую проблему – Риделю он не мог сейчас о ней сказать, решил, что скажет позже, если все сойдет удачно. Не из недоверия, а просто на всякий случай: береженого, как говорится, Бог бережет. Два дня назад к нему на работе подошел молодой голландец и по-немецки, явно волнуясь, негромко попросил разрешения задать вопрос. Вопрос оказался неожиданным: правда ли, что он, господин инженер, не немец, а русский.
– Да, я русский, – подтвердил Болховитинов удивленно. – А что?
– Действительно настоящий русский? Я хочу сказать – родились там, в Советском Союзе?
– Мне тридцать лет, – объяснил Болховитинов, – и когда я родился, Советского Союза еще не было. Но я действительно родился в России, которую потом стали называть Советским Союзом. Однако в чем дело, я не понимаю…
– Мне, видите ли, надо отсюда исчезнуть как можно скорее. – Юноша помолчал, потом добавил: – Конечно, я вас не знаю, но… другого выхода все равно нет.
– Исчезайте, кто вам мешает? Рабочий лагерь практически не охраняется.
– А документы? Когда нас взяли сюда, у нас отобрали удостоверения личности, а вместо них выдали вот такие бумажки…
Болховитинов мельком взглянул на розовый листок с типографским текстом и вписанной от руки фамилией: «Приказом гауляйтера и имперского комиссара обороны, Вы… являетесь краткосрочно-трудмобилизованным и поступаете в распоряжение…» – эти бумажки он уже видел, они были у каждого работающего на трассе.
– Понимаете, – продолжал голландец, – с этим меня задержит первый же дорожный патруль – почему отлучился с места работ?
– Канцелярия, к сожалению, не в моем ведении.
– Нет, я не к тому. Проблема в том, чтобы выбраться отсюда, из этой зоны. Просто здесь на дорогах усиленная охрана – патрули с собаками, рядом граница. С этим мне не пройти. А в любом городе там, – он указал в сторону запада, – мне сделают документы.
Болховитинов хотел уже спросить – связан ли парень с Сопротивлением, – в конце концов, откровенность предполагала быть откровенным до конца – но не спросил, это было понятно и так. Ясно, что не уголовник. Но действительно, что он мог для него сделать?
– Вот если бы вы могли меня куда-то послать с каким-то поручением, не знаю… А там я просто бы не вернулся, – предложил юноша.
– Не совсем представляю себе, куда можно вас послать, – сказал Болховитинов. – Куда и зачем. Во всяком случае, подумаю…
Подумав, он так ничего и не нашел и решил посоветоваться с Риделем, когда тот вернется. А теперь эта поездка оказывалась как нельзя более кстати – Болховитинов хотел помочь молодому голландцу, хотя он ничего ровно о нем не знал, это могло быть даже провокацией. Хотелось, и все тут – вопреки рассудку; почему еще он не стал пока ничего говорить Риделю – тот наверняка высмеял бы его, сказав, что он дурак и сует голову в петлю. Ладно, увидим.
Утром все сошло гладко. Наблюдая за раздачей инструмента, Болховитинов высмотрел своего парнишку и сделал ему знак подойти.
– Вагенинген вас устроит? – спросил он тихо, когда тот подошел. – Будьте у меня на виду, сейчас подойдет машина, я отберу шестерых…
Парнишка был прав: дороги в этой части Голландии охранялись усиленно, их останавливали несколько раз. Протягивая патрульным путевой лист, Болховитинов поначалу нервничал – вдруг что-то не так; но бумага была выписана по всем правилам, а имена рабочих вообще не проставили, написали просто – «грузчики – 6 (шесть) чел.». Патрульные пересчитывали их, тыкая пальцем, и давали знак проезжать.
Ехали долго – мотор допотопного французского «берлье» с уродливо присобаченным за кабиной газогенератором несколько раз принимался барахлить, чихал, переставал тянуть. На окраине Вагенингена Болховитинов велел остановиться у ресторанчика, сказав, что зайдет купить сигарет.
– А вы пока разомните ноги, – сказал он сидевшим в кузове. – Или, может, кому клозет надо навестить?
Рабочие попрыгали через борт, парнишка незаметно сунул Болховитинову в руку сложенную бумажку.
– Адрес моей матери, – шепнул он, идя рядом с ним к дверям ресторанчика. – Это там рядом – под Неймегеном, я сейчас туда не могу, но если потом вам что-нибудь понадобится…
Болховитинов, не оборачиваясь, молча кивнул.
Немецкие талоны на табак здесь не принимали, пришлось выложить десять марок за пачку какой-то местной дряни. Чтобы протянуть время, Болховитинов спросил еще пива, украдкой развернул на стойке полученный от парнишки обрывок бумаги – почерк, как и следовало ожидать, принадлежал человеку явно культурному, привыкшему иметь дело с пером. Студент, наверное. Скатав бумажку в тугой стерженек, он уже нацелился щелчком отправить его в плевательницу, но что-то остановило – подумав, пожал плечами и сунул скрученную записку в нагрудный карман кителя.
Вернувшись к машине, он велел рабочим поторопить еще не вернувшихся, забрался в кабину и закурил, предложив сигарету и водителю. Тот тоже согласился, что десять марок за такое дерьмо – цена несусветная.
– Лучше уж покупать никотиновый экстракт, – сказал он. – Травки насушишь, пропитаешь – и вроде на что-то похоже. Хотя некоторые не могут, сразу тянет блевать.
– Тоже ведь, наверное, эрзац, – сказал Болховитинов. – Откуда взяться настоящему никотину? Что-нибудь синтезировали похожее… – Он открыл дверцу, высунулся: – Ну что, все на месте?
– Виллема еще нет, господин инженер!
– Понос, что ли, его схватил? А ну-ка сбегайте позовите!
– Да нету его там, звали уже.
– Ладно, поехали, на обратном пути подберем…
Погрузив цемент, они вернулись к этому же ресторанчику, Болховитинов послал одного из рабочих спросить, не видели ли где отставшего, и со спокойной совестью велел трогаться.
Когда вернулись на трассу (по пути свалив мешки цемента в риге какой-то крестьянской усадьбы), рабочий день уже кончался. Протягивая дежурному охраннику путевой лист, Болховитинов сказал, что в пути случилась неприятность: пропал один из рабочих.
– Ну и черт с ним, – ответил дежурный. – Одним бездельником меньше, вон их сколько нагнали – только мешают друг другу. Это не работа, а невообразимое свинство, господин инженер, такое можно увидеть только в Польше!
Риделю он рассказал обо всем этом лишь несколькими днями позже. Как и следовало ожидать, тот его не одобрил.
– Если парня поймают, они из него все выколотят – как бежал, с чьей помощью. Зачем это тебе?
– Он явно участник Сопротивления.
– Да тебе-то что? Любой из этих участников, встретив тебя или меня в темном переулке, застрелит не задумываясь! Я тебе рассказывал? В Арнеме, на моих глазах…
– Рассказывал, рассказывал. Так что же они, по-твоему, не правы?
– Правы, наверное, – со своей точки зрения. Но мне какое дело до их правоты? У меня есть своя!
– Какая же это, интересно? – Болховитинов уже стал терять терпение. – Вообще стать на сторону нацистов?
– Выжить, идиот! Вот какая у меня правота!
– Я тоже хочу выжить! Но человеком выжить, а не трусливой рептилией!
– Ну еще бы, ты же у нас маркиз де Поза. А я вот, видишь, рептилия, которая почему-то не желает расставаться со своей старой потертой шкурой. Рептилии вообще мудрая публика, Кирилл, – ты когда-нибудь пробовал посмотреть в глаза змеи? Сколько в них ума – сдержанного, снисходительного, ироничного… А вообще я голландцев не люблю – колонизаторы были из самых свирепых, Ява, Суматра – посмотрел бы ты, что там делалось. Я-то видел! Лучше своим соотечественникам помогай, это хоть логично.
– Соотечественников моих здесь нет, ты знаешь.
– Да, верно, что-то их здесь не видно. Между прочим, в Калькаре – городишко такой, туда, в сторону Ксантена, – там я познакомился с двумя черкешенками…
– С кем?
– Во всяком случае, они говорят, что с Кавказа, черт их там разберет, черкешенки, грузинки, поди узнай! Возможно, врут, набивают себе цену. Сестры, я бы сказал, – довольно аппетитные, черт побери, но старшая – истинный цербер. Я попробовал проявить немного внимания по отношению к младшей и сам был не рад. Давай съездим, возможно, тебе повезет больше. А? Раз уж ты так тоскуешь по соотечественникам?
– Спасибо, кавказские женщины не в моем вкусе, – отшутился Болховитинов.
– На вид, кстати, не такие уж они «кавказские», практически не отличаются от украинок. Девки феноменально деловые – живут в отеле, числятся там горничными, но давно все прибрали к рукам, хозяйка ни во что не вмешивается. Старшая выписывает счета постояльцам и, думаю, не без пользы для себя. Меня-то она обсчитала, вне всякого сомнения.
– Считай, что это за приставание к сестре.
– Да помилуй, где же такое видано – ничего не позволить, а потом еще слупить бакшиш!
Новость об устроившихся где-то неподалеку предприимчивых сестренках Болховитинова не заинтересовала, и скоро он вообще про них забыл. Но потом среди работающих на трассе все-таки встретил несколько русских ребят – их, оказалось, забрали от бауэров тут неподалеку. Организованную Риделем униформу тодтовца он носить избегал, обычно ходил в штатском, и ребята относились к нему по-свойски – даже не стали особенно интересоваться, почему он тут вроде как бы руководит. Не вдаваясь в объяснения, сам он сказал просто, что сюда его тоже направили по трудповинности.
Так вот, название этого городка – Калькар – снова всплыло однажды в разговоре, когда он поинтересовался, много ли наших было там, где они работали раньше, и были ли среди них девушки. Девчат, сказали ему, тут вагон и маленькая тележка – работают во всех кулацких дворах, где по три-четыре, а где и побольше.
– С дому-то брали всех одинаково, не разбирали, – добавил один хлопец, – а тут, конечно, распределять стали по-разному. Нас больше гнали на производство, ну а девчат все-таки куда полегче – в прислуги многих взяли, а других по бауэрам.
– На производстве они бы сразу концы поотдавали, – подтвердил другой. – Я в литейном цеху работал – чуть не сдох, хорошо, разбомбить успели, а иначе…
– Возле Калькара, во где этих девок навалом! Ходили мы туда раз в выходной, не помню, как село называется.
– Калькар? – переспросил Болховитинов. – Там, мне говорили, в гостинице какие-то две грузинки – сестры, что ли. Не знаете?
– Это которая возле железной дороги? Ну, знаю, «Цум Риттер», там эти – как их – Анька и… как же меньшую-то…
– Только не грузинки они вовсе, – перебил другой, – с Краснодара обе, ну точно тебе говорю!
Тут разговор прервался – в нескольких местах вдоль трассы одновременно начали завывать маленькие ручные сирены, люди побежали, прыгая кто в канаву, кто в достаточно уже заглубленные участки рва. Расчет установленного рядом четырехствольного двадцатимиллиметрового автомата – мальчишки в серых мундирах зенитчиков с повязками «Гитлерюгенд» на рукаве – засуетились вокруг своей пушчонки, разворачивая ее навстречу стремительно, над самой землей приближающемуся самолету. Но не успели – тот проревел над головами, показав сине-белую звезду на одном крыле и большие черные буквы USAF[72] на другом, и круто пошел вверх. Мальчишек-зенитчиков рабочие боялись больше, чем американских «мустангов»; те наведывались каждый день, но пока мирно, а что будет, если по ним откроют огонь, предсказать было трудно. К счастью, флакхельферы никогда не успевали изготовиться к бою (а может, и они тоже были не такие дураки).
А в Калькар все-таки надо будет съездить, подумал Болховитинов. Почем знать? Если там в округе много девушек работает у крестьян, наверняка все уже друг друга знают – может быть, что-то слышали… Бывают ведь самые невероятные случайности!
Но выкроить время на поездку – хотя и недальнюю – все не удавалось. С ухудшением общей обстановки в этом секторе Западного фронта оборонительные работы приказано было вести форсированными темпами, чуть ли не каждый день приезжало какое-то начальство, то военное, то партийные «золотые фазаны», и хотя толку от этих посещений не было никакого, оказаться не на месте во время очередной инспекции было бы, конечно, нежелательно. Риделю намекнули, что не исключен визит самого гаулейтера Тербовена – причем явиться он может даже инкогнито.
А обстановка на фронте действительно становилась для немцев все более угрожающей. Почти вся Бельгия была уже в руках союзников; англичане, без единого выстрела освободив Брюссель, подступали к Антверпену и кое-где – по слухам – вклинились уже на территорию Нидерландов.
Немцы в ответ усилили «атаки возмездия» по Лондону. Пусковые установки были размещены за Рейном, и косые столбы белого дыма то и дело вырастали на горизонте – по одному, по два, иногда по нескольку сразу. «Фау» взлетали под углом градусов в сорок пять, потом, разогнавшись, переставали дымить и – если удавалось проследить взглядом – становились похожими на обычный самолет. Как-то одна из них, разладившись сразу после запуска, стала быстро терять высоту, пролетела довольно низко над трассой работ – остроносая сигара с короткими прямыми крыльями и какой-то горизонтальной трубой на хвостовом стабилизаторе, она издавала громкий пульсирующий звук, напоминающий работу двухтактного мотора без глушителя. Километрах в полутора «чудо-оружие» приземлилось на открытом пастбище, пропахав фюзеляжем длинную темную борозду; кое-кто из любопытных собрался было туда – смотреть, но там вдруг рвануло так, что земля ощутимо качнулась под ногами. Пожилой немец, стоявший рядом с Болховитиновым, уважительно поднял палец.
– О! – сказал он. – Не меньше тонны! Теперь томми сами получают на голову такие подарки – жаль, что не долетел этот. Но сейчас есть и еще более мощные, «Фау-два», это нечто совсем другое!
Да, газеты писали и о второй модели «оружия возмездия», против которой бессильна любая противовоздушная оборона («Фау–1» англичане научились сбивать довольно успешно, истребители встречали и просто расстреливали их над Северным морем). Новая ракета якобы летит с фантастической скоростью и поражает цель вертикально из стратосферы. Дьявольская, видно, штука; хорошо, что немцы раньше ее не придумали, теперь-то едва ли успеют воспользоваться своим изобретением в полную силу.
В субботу, 16 сентября, опять была очередная инспекция, народу понаехало много – ходили, разглядывали груды разрытой глины с таким сосредоточенным видом, будто здесь возводилась по меньшей мере линия Зигфрида. Непонятно было, действительно ли они верят, что англичан можно будет задержать с помощью подобных «укреплений», или все это уже превращалось в явный блеф, имитацию некоей полезной деятельности. Ридель был убежден, что именно так дело и обстоит.
– В чем главная слабость нацистской системы? – рассуждал он. – Их мнимое «единомыслие» порождено страхом каждого, что твоя мысль – если ты ее выскажешь – может не понравиться наверху. Война давно проиграна, но кто из фельдмаршалов отважится заявить об этом прямо и открыто? Так и с этим нашим землеройством, ни у кого не хватит духу сказать, что все это чушь собачья и напрасная затрата труда. Напротив, все делают вид, что не покладая рук обеспечивают обороноспособность рейха! Кстати, если ты хотел навестить черкесских красоток, советую сделать это завтра. В воскресенье, да еще после сегодняшней генеральной инспекции, точно уж никто не явится. Я тогда побуду здесь, отдохну от любвеобильной вдовы; честно говоря, она мне уже становится не под силу, видно, я свое отблудил…
На следующий день Болховитинов отправился в Калькар. Поезд пришел туда около полудня, он без труда отыскал двухэтажное здание гостиницы и в вестибюле сразу увидел одну из сестер – одетая и причесанная вполне по-немецки, она бойко болтала с двумя военными, почти без акцента, но с некоторой неточностью произношения, характерной для людей, не изучавших чужой язык, а освоивших его чисто практически, на слух. Проводив военных до двери, она вопросительно глянула на Болховитинова и с профессиональной улыбкой прощебетала нечто вроде «битташон?».
– Здравствуйте, – сказал он по-русски. – Аня, я не ошибся?
– Ой, – отозвалась она нараспев, – а я вас за немца посчитала, ну надо же! Земляк, что ль?
– Соотечественник, так будет точнее.
– А тут где работаете? Чего-то я вас вроде и не видала!
– Я, Аня, недавно здесь – на окопы прислали, работаем в Голландии, по ту сторону границы. А про вас мне знакомый немец рассказывал – Ридель такой, не помните? Инженер, из Дрездена.
– Тю, да кто ж его, кобелину, не знает! – воскликнула Анна. И когда Болховитинов кончил смеяться, добавила: – Подружка моя тоже тут недавно как услыхала про него, так прям вся и всполохнулась – неужто, говорит, Ридель из Дрездена, ты, говорит, не путаешь? А чего мне путать, говорю, вон он у меня и в книгу записанный, возьми да и проверь…
– Ваша подруга спрашивала о Риделе из Дрездена? Именно в таких словах?
– Да уж не скажу точно, в каких таких словах, но только я раз говорю ей: вот, мол, какие постояльцы бывают – а он тут руки стал распускать, ну я ему мозги с ходу вправила, – и назвала его, Риделем, дескать, зовут, а она вдруг и спрашивает – а он, случаем, не с Дрездена? Я-то сама и не запомнила, откудова он; а поглядели в книге – точно, «Дрезден» написано…
– Кто она, эта ваша подруга?
– Ну, Танька такая, у бауэра работает тут недалеко. Не так чтобы давно, с мая месяца, их тогда несколько девчат с Эссена привезли – может, помните, налеты были сильные, так вот после налетов. А так-то она с Украины откуда-то, только разговор у ней не наш, не южный, это я сразу подметила…
Они разговаривали, стоя возле конторки, за которой висел на стене телефон. Телефон вдруг залился оглушительным звонком, Аня, не оборачиваясь, протянула руку и, приподняв рычаг с трубкой, снова опустила его.
– Так что, может, это она только говорит, что с Украины, – продолжала она, – ну, мне какое дело…
Болховитинов, все еще не смея поверить, достал бумажник – руки у него дрожали – и, вынув из внутреннего карманчика снимок, показал Ане. Снимок этот он сделал прошлой весной, получилось немного не в фокусе, а потом он еще попросил отпечатать только ее лицо, и при большом увеличении портрет получился совсем как бы размытым, словно сквозь туман; но так, пожалуй, было даже лучше.
– Посмотрите внимательно – это не она?
– А и смотреть нечего – Танька, ясно. Только у ней волос сейчас подлиннее. Чего это она – под пацана, что ли, носила прическу? Не-е, с длинными лучше! А так – точно, она, ну курносая…
– Где, вы сказали, она работает? Адрес у вас есть?
– Работает в Аппельдорне, а адрес – какие в селе адреса, хозяина ее все знают, однорукий такой…
Телефон опять залился, и Аня опять досадливым жестом оборвала звонок, приподняв и снова нацепив трубку на рычаг.
– …Только сегодня вы ее не застанете, – продолжала она, – они с девчатами с утра в Клеве поехали, кино смотреть. Я ее на неделе видела, – говорит, в воскресенье культпоход у нас, сто лет в кино не была. Сейчас-то с этим проще, «осты» носить не надо, а раньше еще и не всюду пустят… Да чи они там сбесились сегодня, чтоб им повылазило!
Сорвав трубку снова зазвеневшего телефона, она на этот раз приложила ее к уху и стала слушать. Лицо ее приняло недоуменное выражение, она вопросительно покосилась на Болховитинова.
– Ферштей нихьт, вер воллен зи шпрехен? Руссише инженер? – Она опять обернулась к нему и прикрыла микрофон ладонью. – Какого-то русского инженера спрашивают – не вас ли?
Болховитинов, пожав недоуменно плечами, взял трубку.
– Да, – сказал он. – Ты, Людвиг? Что случилось?
– Что случилось, что случилось! У вас еще ничего не сообщили? Здесь идет высадка!
– А что должны были сообщить? Какая высадка, о чем ты?
– Высадка с воздуха, вот какая! Десант!!! Над Арнемом все небо в парашютах, в стороне Неймегена та же картина, их не сосчитать – тысячи! Немедленно возвращайся, надо организовать вывод людей; если начнут бомбить – сам представляешь, что тут будет!
– Хорошо, хорошо, я только не знаю, когда поезд…
– Какой поезд, идиот, уже объявлена боевая тревога! Добирайся чем сможешь!
– А чем я смогу – пешком? Или велосипед украсть?
– Погоди, давай подумаем вместе… Это ведь Анна мне ответила?
– Да, она здесь.
– Документы все при тебе?
– Как всегда.
– Хорошо. Значит, так – у Анны там есть знакомый в полиции, немедленно к нему, и покажи бумагу на бланке ОТ, где местным властям предписывается оказывать содействие. Ты понял? Скажи, что тебе надо срочно вернуться к месту службы – военная необходимость и тому подобное. Если шупо начнут ныть, что у них нет транспорта, – а его, скорее всего, действительно нет, они сами ездят на велосипедах, – пусть обратятся к местному партийному руководству, не знаю, кто у них там ортслейтер, но он должен что-то организовать! Пусть реквизирует транспорт у кого угодно, понял?
Болховитинов совершенно растерялся. Нашедшаяся вдруг Татьяна – он все еще не мог поверить в это, не мог до конца осознать – отправилась в какой-то нелепый «культпоход», в Клеве ее не разыскать, там не одно синема, по всем, что ли, бегать? А с другой стороны – если только Ридель не допился до белой горячки и англичане действительно высаживаются в Арнеме – ему надо быть на трассе, помочь организовать эвакуацию, вывести людей в безопасное место…
По дороге в полицию ему снова пришло в голову, что если и в самом деле старому алкоголику прибредилось это «небо в парашютах», то его, Болховитинова, сейчас схватят за распространение панических слухов – в последнее время газеты и радио особенно ретиво призывали население разоблачать паникеров и сеятелей пораженческих настроений. Но опасения не оправдались – шупо уже были в курсе и даже успели вооружиться карабинами и сменить свои нелепые высокие кепи на армейские стальные шлемы; видимо, так им полагалось по боевой тревоге.
Представив Болховитинова толстому вахмистру, Анна убежала, сказав, что не может отлучаться из отеля надолго. Вахмистр долго читал его бумаги, потом подумал и сказал, что транспорта у них, к сожалению, нет – так что он совершенно не представляет себе, чем может помочь господину инженеру.
– Нам рекомендуют в подобных случаях обращаться к местному партийному руководству, – сказал Болховитинов. – Считаю, что это удобнее сделать вам… ну, хотя бы для того, чтобы ваша пассивность не была потом истолкована как-нибудь превратно.
Вахмистр подумал еще и согласился, что да, пожалуй, есть смысл обратиться к партайгеноссе Хуземану.
– Конечно, позвоните ему!
– Нет, нет; господин Хуземан не любит, когда его беспокоят по телефону. Я лучше схожу сам, это рядом…
Он вышел, забрав с собой предписание на бланке ОТ. Болховитинов остался сидеть в помещении полицейского ревира; он не мог не отметить, что странным образом, какую бы страну ни взять, в этих учреждениях всегда держится почти один и тот же одинаковый запах – сургуча, старых бумаг, сапожной ваксы и еще чего-то неопределимого. В то, что Таня где-то здесь, до сих пор не верилось, он запрещал себе думать об этом, потому что невыносимо было сидеть тут вместо того, чтобы ехать сейчас же в Клеве и попытаться разыскать ее там, – или хотя бы в этот Апфельдорн или Апельдорф, чтобы дождаться ее возвращения, – и еще невыносимее было сознание, что все-таки можно было найти время и раньше, чтобы побывать в Калькаре, но кто же мог предполагать, как можно было всерьез допустить такое невероятное, фантастическое совпадение – что все это время, больше месяца, они находились так близко друг от друга! Но и не сидеть здесь, не ждать вахмистра было тоже нельзя, ему действительно необходимо вернуться на работу, Ридель прав, тут исключены какие бы то ни было варианты…
Вахмистр наконец вернулся, запыхавшийся и довольный собой.
– Партайгеноссе все устроил, – объявил он, сняв каску и утирая лоб клетчатым платком. – Он позвонил жене колбасника – тот должен вернуться с минуты на минуту – и сказал, чтобы ее муж доставил вас куда нужно.
– На чем?
– О, у него есть машина и даже, – вахмистр подмигнул, – есть бензин, да-да! Что вы хотите, – он понизил голос, – большой человек по нынешним временам. Вы понимаете, что я хочу сказать; пару кило колбас – тому, пол-окорока – другому, и у вас все в полном порядке, все бумаги оформлены, и к вам не подступиться ни с какими реквизициями. Но разумеется, подобные отношения предполагают определенную зависимость человека, получающего незаконные льготы, от тех, кто эти льготы предоставляет. Вот почему я не думаю, чтобы колбасник отказался исполнить просьбу партайгеноссе Хуземана. Рюккерт!
– Слушаю, господин вахмистр!
– Сходи узнай, вернулся ли Клауверт. Если нет – пусть пришлют мальчишку, как только вернется. Из округа не звонили?
– Телефонограмму я положил на ваш стол, господин вахмистр.
– Что там еще?
– Это насчет иностранных рабочих, господин вахмистр: в течение сорока восьми часов подготовить их отправку на тот берег.
– За Рейн, что ли? Всех?
– Насчет голландцев и французов ничего не говорится, господин вахмистр. Иностранцы с Востока – поляки, югославы, русские.
– Этой еще заботы не хватало, – проворчал вахмистр. – Ладно, ступай!
Дьявольщина, подумал Болховитинов, вот дьявольщина! Час от часу не легче – как нарочно, все сразу… Впрочем, спокойно, не надо впадать в панику; сорок восемь часов – это не так мало, можно что-то придумать. Но что придумаешь? Что? Если бы на трассе работали не одни мужчины – не было бы никаких проблем, Таню спрятали бы там, и попробуй найди. А впрочем, глупость, всех работающих тоже наверняка отправят на правый берег – разве что оставят какую-то часть… Как он сказал – всех, кроме голландцев и французов? Да, но она не говорит по-французски, этот номер тоже не пройдет…
Посланный к колбаснику полицейский вернулся с известием, что господин Клауверт уже вернулся, вахмистр тяжело поднялся из-за стола и нацепил стальной шлем с таким воинственным видом, будто ему предстояло сейчас выйти из блиндажа под обстрел.
– Идемте, – сказал он Болховитинову. – А где ваши вещи?
– Никаких вещей, все там – я ведь отлучился ненадолго, сегодня воскресенье…
Колбасник обманул ожидания обоих. Болховитинов почему-то ожидал увидеть благодушного толстяка-фламандца, а увидел тощего желтого человечка со злобной мордочкой хорька; и «хорек» этот, вопреки ожиданиям вахмистра, вовсе не изъявил готовности выполнить просьбу партайгеноссе Хуземана.
– Вы шутите! – завизжал он. – Ехать через границу сейчас, когда там такое творится? И не подумаю!
Болховитинов усмехнулся, – похоже, хитрец успел сообразить, что время всех этих партайгеноссен уже на исходе. Так же, вероятно, истолковал это и вахмистр.
– Знаете, Клауверт, – сказал он угрожающе, – не стоит опережать события. Если томми высадились в Голландии, то здесь мы еще находимся на территории рейха, к тому же в зоне, где на данный момент действует состояние боевой тревоги…
– Здесь не действует! Боевая тревога объявлена только в приграничной полосе, я сам слушал радио!
– Вы не радио слушайте, умник вы этакий, – вахмистр уже начал багроветь, – а слушайте, что вам говорит представитель власти! Вы сейчас отвезете господина инженера, куда он вам скажет. Это приказ, если не понимаете другого языка! Да, да, знаю, формально вы имеете право не подчиниться; но у меня есть формальное право заинтересоваться, откуда это на вашем «адлере» новая резина. – Он пнул переднее колесо маленького открытого автомобиля. – И не рассчитывайте больше на помощь партайгеноссе Хуземана – теперь, когда мы убедились, что он не может рассчитывать на вашу!
«Хорек», видно, сообразил, что зашел слишком далеко. Присмирев, он заверил, что господин вахмистр не так его понял, что он не отказывается – просто это оказалось настолько неожиданным, а у него сегодня столько дел…
– Успеете, – заверил вахмистр и посмотрел на Болховитинова: – Сколько до вас езды?
– Час, полтора – не знаю, ни разу не ездил сюда машиной. Около этого, я думаю.
– Чепуха, Клауверт, до вечера успеете.
– Ну хорошо, – сдался «хорек», – садитесь, я сейчас…
Вахмистр ушел. Болховитинов сидел в машине, нетерпеливо посматривая на часы. Как назло, на улице не было ни одного таксофона – надо бы позвонить в отель, предупредить Анну о готовящейся высылке иностранцев, это ведь и ее касается; жаль, что нельзя было позвонить из участка – не станешь же говорить при полицейском по-русски. Разве что сказать «хорьку», чтобы заехал в отель? Нет, не по пути, ну его к черту – связываться еще, он лучше позвонит ей оттуда, сразу по приезде… И чего этот сукин сын копается?
«Хорек» наконец появился, с недовольным видом сел за руль. Тут же оказалось, что мотор не хочет заводиться. Нажав на стартер раз и другой, Клауверт озабоченно хмыкнул и распахнул дверцу. Болховитинов негромко, сквозь зубы, выругался – колбасник глянул на него недоуменно, подняв брови.
– Нет, нет, это я не вам, – пробормотал Болховитинов. – Помочь?
– Не надо, там, наверное, контакт, сейчас посмотрю…
Покопавшись в моторе, он опустил створку капота и вернулся за руль; на этот раз мотор завелся. До Клеве доехали за двадцать минут. В городе было спокойно, никаких признаков тревоги; Болховитинов вглядывался в немногочисленных по-воскресному прохожих – а вдруг еще одно совпадение! – но безрезультатно. На выезде промелькнул указатель: «Краненберг – 18 км».
– Видите, это не так далеко, – сказал он примирительно. – От Краненберга там уже совсем ерунда, через пару часов будете дома…
Клауверт не ответил, опять покосился на него со странным выражением.
Военный патруль остановил их уже за Краненбергом, когда подъезжали к границе. Солдат в пятнистом комбинезоне сделал отмашку красным диском, показал на обочину. Болховитинов спокойно полез в карман за документами и вдруг чуть не расшиб себе голову о ветровое стекло – Клауверт рывком затормозил прямо на проезжей части, вырвал ключ зажигания и, выскочив из едва успевшей остановиться машины, сломя голову бросился к перегородившим шоссе автоматчикам.
– На помощь!! – орал он благим матом. – Хватайте его – это русский разведчик! На помощь!! Помогите!
– Послушайте, – сказал Болховитинов, тоже выйдя, – я…
– Молчать! – крикнул один из пятнистых, подходя с наставленным в живот автоматом. – Руки за голову!
Подошли еще двое, «хорек» продолжал истерично визжать:
– Уверяю вас – это разведчик, он при мне выругался по-русски, думал, я не услышу, не пойму – а я знаю их ругательства, у меня жил русский рабочий!
– Да я не отрицаю, что русский, но взгляните на мои бумаги! – Болховитинов, забыв о приказе держать руки за головой, снова полез в карман, но стоящий рядом солдат сбил его с ног боксерским ударом кулака в лицо. На миг он даже вроде потерял сознание, но тут же услышал крик «встать!» и поднялся не без труда, цепляясь за бампер и облицовку радиатора. Его обыскали, он послушно поворачивался, сцепив пальцы на затылке, и осторожными движениями челюсти пытался определить – не сломана ли. Слава богу, вроде бы нет. Но так влипнуть – из-за какого-то вонючего хорька, черт его надоумил связаться…
«Хорек» между тем все говорил и говорил, визжа и жестикулируя, потом, получив разрешение ехать, залез в машину, торопливо развернул ее и умчался обратно.
Болховитинову позволили сесть на обочине и опустить руки. Один из патрульных зашел в фанерную будку, было слышно, как он крутил ручку полевого телефона, долго что-то объяснял. Прошло не меньше часа – часы остановились, когда он упал, – потом со стороны Краненберга послышался шум мотора, подкатил пятнистый «кюбель» с номерными знаками войск СС. Вышли двое, третий оставался за рулем.
– Ну, так что у вас тут за птица попалась! – спросил приехавший и, не дожидаясь ответа, взял у патрульного бумаги Болховитинова. – В машину его, чего ждете…
Ему приказали встать, указали на заднее сиденье вездехода. Он забрался, сел. Второй из приехавших взял его правую руку, щелкнул стальным браслетом, цепочка оказалась приклепана к железной скобе под сиденьем. Сопровождающий устроился рядом, Болховитинов покосился и увидел на рукаве мундира черный ромб Службы безопасности. Да, вот это влип, подумал он снова и в первый раз испугался по-настоящему.