Встреча с императором выдалась аккурат за два дня до Рождества. Самодержец выглядел неважно, да и настроение скверное, чего он и не думал скрывать.
– Рады? – Без обиняков начал он, едва консул вошёл в кабинет императора.
– Нисколько, – уловил попаданец невысказанные слова, садясь в кресло без приглашений, – любая революция, даже если она и оборачивается благом народа, сперва проходит стадию разрушительную.
– Даже? – Ухватился император за слова.
– Ваше Величество, – с укоризной протянул Фокадан, – я никогда не скрывал, что считаю революцию крайней формой протеста. Последовательная, поступательная эволюция – вот основная идея моих выступлений. Французская Революция, многими недоумками почитаемая за идеал, обернулась большой кровью сперва для Франции, а затем и для всей Европы. Народ же французский лучше жить не стал, да и идеалы равенства и братства остались всё больше на бумаге.
– Прошу простить, – вздохнул Александр, – неделя выдалась очень уж неприятной. Пару раз сорвался на близких, что мне никак не свойственно.
– Понимаю.
Алекс действительно понимал императора и отчасти сочувствовал. Человек пытается что-то сделать для страны, это можно только приветствовать.
Другое дело, что все реформы (порой весьма толковые) с участием Великих Князей и аристократии, походили на попытку приделать квадратные колёса потенциально неплохому авто. И удивляться потом – что же не едет-то?! Ведь какой дизайн, какая идея, Сам придумал!
– Есть какие-нибудь мысли о сложившемся в России положении или будете говорить о неизбежности Революции и необходимости сменить устаревший монархический строй?
– Есть, – спокойно ответил Алекс, не поддаваясь на провокационный тон, – заставить работать Закон. Парочка показательных процессов над особенно зарвавшимися чинушами, с казнями в финале. Затем дать понять, что это не единичный случай, и что не помогут даже высокие покровители в вашем окружении.
– Сразу видно, как далеки вы от реальной политики, – желчно сказал Александр, – настроение в обществе такие, что мигом последую примеру деда[1383].
– В обществе российском или Обществе светском? – не скрывая иронии спросил Фокадан, – вы уж определитесь, Ваше Величество, что для вас важнее – страна или пара сотен людей, в большинстве своё давно работающих за пределами компетенции.
– Пара сотен, – хмыкнул император, глядя на Алекса, как на несмышлёныша, – европейская политика…
Самодержец начал небезынтересную лекцию о связях русской аристократии с европейскими аристократическими Домами. Связи эти, ветвистые и необыкновенно запутанные – не только родственные, но и масонские, торговые.
Полчаса спустя Алекс начал понимать остроту проблемы, стоящую перед императором. Русское дворянство считалось таковым разве что по гражданству – если речь идёт о дворянстве высшем, принятом при дворе и имеющем достаточное влияние. Перемешавшись кровно с дворянством европейским и фаворитами вроде Кутайсова[1384], они перестали быть русскими по крови. Проблема сия решается соответствующим воспитанием, но за воспитание взялись французские и немецкие гувернёры, да так рьяно, что многие представители российского Двора с трудом говорили на родном языке.
Лишившись по факту языка и культуры, воспитанные на европейских ценностях и традициях, они легко отступали от интересов России и русского народа в угоду привитым ценностям. Таким патриотам проще найти общий язык с английским заводчиком или торговцем, чем с отечественным предпринимателем.
Иностранец с толикой приличных манер, одетый на господский лад, воспринимается Обществом как ровня, даже если он выходец из самых низов, сколотивший капиталец самым постыдным образом. С ним можно не только вести дела, но и родниться без ущерба для чести. Европеец!
В то же время русский купец, даже потомственный, колене этак в двенадцатом, воспринимается как априори низшее существо. Определённые исключения есть – те же Хлудовы и прочие миллионщики, но именно как исключения, хотя в последние лет десять ситуация понемногу исправляется.
Аристократия Российской Империи воспитывается иностранцами и на иностранщине, отдыхает за границей, учится, лечится. Россия воспринимается как колония, где белые господа получают дивиденды (работать российское дворянство в своей массе не настроено), тратить же полученное полагается в Европе.
Редкие всплески патриотизма европейцев таковы, что лучше бы их не было – в стиле самых нелепых указов Петра Первого, вроде непременного ношения париков, курения и питья кофе. На что-то осмысленное европейцев обычно не хватало, отдельные проблески могли сработать где-нибудь в Благословенной Франции или Швейцарии, но никак не Лапотной России.
Многочисленные, набиравшие силу славянофилы немногим лучше. В большинстве своём это те же европейцы, перековавшиеся в угоду царю, моде или под влиянием общественного мнения. Влияние же иностранных гувернёров и родни при этом никуда не девалось.
Положение славянофилов, при всём благоволении к ним императора, оставалось сомнительным. Отсутствие сколько-нибудь внятной идеи, помимо Панславизма[1385], делало их уязвимыми для критики.
Панславизм у большинства принимал самые гротескные, великодержавные, шовинистические[1386] формы. Славянским народам не давалось даже теоретического права на какое-либо самоопределение, в лучшем случае культурная автономия в очень узких рамках.
Понятно, что на фоне могучей России, находящаяся под турецкой властью Болгария и не могла рассчитывать на большее… Но указывать младшим братьям их место заранее? Большего идиотизма Фокадан не встречал. А ведь именно такие и по сути, только такие славянофилы и пользовались государственной поддержкой.
Робкие голоса народников и искренних патриотов, что следует начать с себя и облегчить положение русского крестьянина и мастерового, отметались как пораженческие и непатриотичные.
– Простите, Ваше Величество, – прервал попаданец самодержца, – что же непатриотического в том, что люди хотят не мифического единства славян когда-нибудь потом, а хорошей жизни для себя и своих детей уже сейчас?
Александр снисходительно улыбнулся и произнёс веско:
– Лишь Великая Идея может объединить людей. Для этого можно и должно жертвовать малым ради большого.
Фокадан покивал, считая в это время до десяти и сдерживая рвущийся наружу мат.
– Полагаю, жертвовать полагается исключительно крестьянам, рабочим и купцам? – Осторожно спросил он, – может, я чего-то не понимаю, но не вижу жертв со стороны дворянства и духовенства.
– Становой хребет империи…
Императора понесло заученными пафосными фразами. Но как! Если бы не тренированный разум попаданца, привыкшего в двадцать первом веке с потоку рекламы, а в веке девятнадцатом к софистике в речах оппонентов, его бы наверное проняло. Речь схематичная, но построена таким образом, что собеседник сам додумывает какие-то детали. И это не считая того, кто произносил речь.
Дворяне, оказывается, служат. Даже те, кто не состоит на службе в армии и не работает чиновником, а всего-навсего проматывает выкупные деньги во Франции. Кадровый резерв и пример благородства, ни больше, ни меньше.
– Со стороны дворян и духовенства жертв не наблюдается. – хладнокровно подытожил Фокадан и тут же приподнял примиряющее руки, виде реакцию собеседника, – Ваше Величество, вас интересовал взгляд со стороны, так ведь?! Не вдаваясь в высокие материи, я не вижу, каким образом дворяне жертвуют чем-либо. Возможно, мне не хватает для этого образования, воспитания или благородства – спорить не буду. Просто подумайте, что обычный мужик, рабочий или купец думает так же – у них ведь нет дворянского воспитания и благородства ведь так?
– У мужика-то? – Губы Александра тронула усмешка.
– Самому смешно, верно ведь? – Не стал выяснять отношения попаданец, – так почему вы думаете, что мужик понимает вас и ваши требования к нему? Он скорее полагает, что есть хороший царь, которому плохие бояре не докладывают всю правду. А как только узнает, так непременно всех накажет, и наградит мужиков за терпение и верность. Если же мужик вас и в самом деле поймёт… боюсь, миф о добром царе и злых боярах канет в прошлое, и встанет в народе другой миф.
– О Свободе, Равенстве и Братстве, которое непременно возникнет в Росси, как только с гильотины покатятся головы монарха, – задумчиво договорил за него Александр, – спасибо, генерал, я понял ваше мнение. Не скажу, что согласен, но в расчёт приму. Опыт у вас есть, да и в психологии низов вы разбираетесь, пусть даже это низы европейские. У русского мужика совсем другое мышление, для него девиз За Веру, Царя и Отечество не пустой звук.
Спорить Фокадан не стал, да и к чему? Доказать свою точку зрения и глупость собеседника в принципе можно, но вот пожелает ли собеседник это понять и главное – принять? Вряд ли… Скорее оскорбится, тем паче Александр искренне верит в эту ерунду, вроде Священной Царской Крови.
Поговорили сегодня, будут ещё разговоры. Авось и проймёт самодержца, задумается над судьбой винтиков Государственной Машины.
– Ну скажи, ведь Православной Рождество лучше? – Докопался пьяненький Алексей Александрович до нового друга, наблюдающего за катающимися с горки ребятишками, среди которых и хохочущая Кэйтлин. К чести Романовых, до определённого возраста дети при Дворе играли вместе, не слишком-то разделяясь на чистых и нечистых.
Это потом уже, лет с двенадцати, потихонечку… а пока вон – с горки катаются малолетние Великие Князья и Княжны, дети высокородных сановников и полотёров – вместе! Толкаются, пихаются, визжат… но никакого деления по чинам! Никому и в голову не приходит воспользоваться служебным положением родителей, получив желаемое.
– Ну скажи, лучше ведь?! – Не унимался моряк, – какой размах, какая ширь! У католиков же скукотища неимоверная, ну!?
– В России – несомненно, – хмыкнул Алекс, – всё ж таки православная страна. В Москве католическое Рождество скучновато – всё ж мало католиков, это сказывается. А скажем, в ирландских кварталах Нью-Йорка ого какой размах!
– С поножовщинами, – съязвил болтающийся неподалёку Николай Николаевич. Будущий Лукавый после некоторых колебаний и проверок на прочность, отнёс Фокадана к верным врагам – тем, с кем нет настоящей вражды, но можно всласть пособачиться, не переходя грань.
– Скажете тоже, – деланно обиделся консул, – больше пяти-шести трупов никогда не бывало! Ну, может потом ещё столько же помирало… но не больше – Рождество ведь!
Алексей Александрович заржал конём, хлопая Фокадана по спине могучей рукой. Засмеялся и Лукавый, чуть отвернувшись. Шуточка для рождественской на грани фола, но актёрский опыт выручил попаданца в очередной раз. Мимика, соответствующая поза… и вот довольно-таки чернушная фразочка кажется уморительно смешной.
Чувствуя, что моряка понесло, консул поспешил удалиться к горкам.
– В кампанию примете? – Серьёзно осведомился он у детворы.
Долговязый мальчонка лет десяти окинул мужчину взглядом и серьёзно кивнул.
– В очереди со всеми стоять.
Скатнувшись пару раз с ледянки и честно отстояв очередь, Алекс всё-таки не выдержал и включил инженера. Добежав до Великих Князей, прокричал возбуждённо:
– Пошли горку улучшать! Простейшие подъёмники не могли соорудить, сейчас всё исправим.
Нетрезвые по случаю окончания Великого Поста, те с охотой поддались на провокацию и включились в работу. Фокадан изначально предполагал использовать князей исключительно как ширму, для мобилизации инструментов, работников и деталей, но поди ж ты… Недаром Николай Второй любил колоть дрова и по отзывам, делал это виртуозно. К сожалению, дальше колки дров его таланты не простирались…
Не только Алексей Александрович и Николай Николаевич младший, но и Сергей Александрович, Владимир Александрович и даже будущий Александр Третий с упоением таскали столбы, вбивали их в землю и протягивали верёвки.
В качестве лошадиной силы поставили парочку гвардейцев – благо, при наличии полиспастов[1387] работа не трудная.
– Ну вот, – подытожил он, когда вельможные работники с восторгом протестировали подъёмное устройство, – всё не ноги бить.
– Видно настоящего инженера, – не тая улыбку прокомментировал Александр, будущий Третий, – посреди праздника, заскучав, сделал себе механическую игрушку, причём чужими руками. Учитесь, господа!
Утром открылись двери в Золотую гостиную, и малолетние отпрыски Дома Романовых кинулись к ёлкам[1388], разбирать подарки. Счастливая детская речь и умиление взрослых, разворачивающих подарки, купленные детьми на карманные деньги.
Рождественские подарки в семье Романовых нечасто роскошны, скорее личные. Интересный нож или револьвер мужчинам, фарфоровая кукла девочкам. Дети обычно покупали какие-то безделки – карманными деньгами их не сильно баловали.
Фотоальбом или собственноручно нарисованную картину может позволить подарить себе только близкий человек. Вельможи или допущенные ко двору промышленники чаще всего дарили дорогие, но достаточно безликие диковинки, находящие своё место в сокровищнице или в одной из бесчисленных кладовых.
– Сразу видно иное воспитание, – задумчиво сказал император, вертя в руках истёршуюся серебряную подкову с запиской, поясняющей историю оной.
– От консула Конфедерации? – Невнятно отозвался зарывшийся в груде подарков Сергей, недавно вышедший из детского возраста[1389] и порой о том забывающий, – там все подарки один другого чудней! Как вам это, отец?
Юноша распрямился, и император невольно расхохотался – индейский наряд недурно сидел на худощавом сыне. Когда же Сергей воинственно взмахнул копьём с каменным (!) наконечником, и прокричал что-то воинственно-дикарское, смеялась уже вся семья.