Выкладки Фокадан послал телеграммой, предварительно зашифровав простым, но не классическим, нетипичным для этого времени шифром. Текст сообщения выглядел вполне невинно, так что проблем с цензурой или контрразведкой не возникло.
Бывший студент не стал изобретать велосипед, а основательно покопался в памяти, замусоренной интернетом. Некогда он размышлял о связи между ячейками ИРА в разных городах и странах, вот и выкопал…
– Теперь ждём, – констатировал Алекс друзьям, вернувшись в госпиталь. Ответ пришёл через два дня, и в нём после расшифровки осталось всего несколько слов выполняем, половина уже.
Ещё через несколько дней Фреду пришло письмо, в котором знакомый по Нью-Йорку сержант Кельтики и активист ИРА по совместительству, весьма красочно описывал условия жизни в Чарльстоне. Небесталанно, к слову – писательская жилка чувствовалась так явно, что попаданец взял сержанта на карандаш – такие люди всегда в цене.
Как бы промежду прочим рассказывалось, что к некоторым бойцам приехали родные[831], а южане оказались такими гостеприимными, что и другие написали своим жёнам, чтоб приезжали.
Тем же вечером Алекс получил телеграмму от Лиры, что удалось оформить проезд через правительство – бесплатно. Папаша О'Брайен сумел-таки найти подход к властям, восхитив нью-йоркскую общину ирландцев.
Столь широкий жест Клемент Валландигэм вынужден сделать после того, как КША с изысканной вежливостью обязалась принять родичей сидевших у них пленников за счёт Конфедерации.
Южане мало что теряли, скорее наоборот. Мирный договор с Вашингтоном должны подписать со дня день, а тогда и пленных отпустят. Так что жест, по сути, ни к чему их не обязывал: в худшем для КША случае приедет несколько сот человек, чтобы забрать инвалидов и раненых, дабы дохаживать их дома.
А вот в Союзе эта история обернулась для президента новыми скандалами. Противники Валландигэма прекрасно понимали суть происходящего, но упустить возможность лягнуть Клемента выше их сил. В ход шли самые разные аргументы – от Разбазаривания средств, до Потакания ирландской общине.
Адвокат, волею случая вознёсшийся на высшую должность в Вашингтоне, должен стать пресловутым Козлом отпущения[832]. Тот и сам уже понял это, барахтаясь в болоте политики.
Любое его решение вызывало раздражение, и по-другому быть не могло. Займётся популизмом и попытается искать народной поддержки, так финансовые воротилы не простят. Да и популизм в кризис возможен только до определённого уровня, дальше всё равно придётся принимать непопулярные меры.
Сделать ставку на промышленников? А на какую из группировок конкретно? А есть ещё и банкиры, внушительная прослойка среднего класса, сторонники всевозможных пастырей, которые у протестантов набирали подчас несоразмерное влияние.
Альтернатива незавидная – или импичмент и суд (как вариант – пуля в голову), или Валландигэм всё-таки собирает свою команду, после чего суды и пули ждут тех, кто решил выделить ему столь незавидную роль.
– Поедешь?
– Скорее всего, вернусь, – ответил Фокадан на вопрос Патрика, – не сразу, конечно. Нужно будет людей подготовить, чтоб нас хоть поначалу нормально встретили.
– А потом Великое Переселение, – мрачновато сказал Фред, – не надо быть пророком, чтобы понять – на Севере сейчас рабочие руки не нужны, ирландские тем более. А здесь… хм… не то чтобы прям рады, но можно будет зацепиться, и что немаловажно – на равных.
– Единственная проблема – уйти красиво, – Патрик откинулся спинку лавки, стоящей в больничном саду и вытащил из кармана шинели портсигар с тонкими дешёвыми сигарами. Самокрутки пришлось бросить – с одной-то рукой.
– Красиво, – повторил Алекс, нервно прикусывая обветренную губу, – это да… Чтоб обидеться можно было на Вашингтон и на неблагодарный город, но в тоже время и не доводить дело до погромов.
– Не все уедут, – Фред задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла, в котором его вынесли в парк, – несколько тысяч останется. Недвижимость, бизнес, работа… да мало ли. Тысяч пять останется, как ни крути, может и побольше. Уйти надо так, чтобы сохранить влияние ИРА на общину в КША и на общину в Нью-Йорке. Да чтоб потом всем этим англосаксам из Союза стыдно стало за наше изгнание. Не сразу, лет через несколько. Хм… насчёт стыда я погорячился, нет у них… Но те же немцы с французами при случае с удовольствием носом ткнут.
– Насчёт уйти красиво…, – попаданец задумался, подняв голову с закрытыми глазами к осеннему солнцу, – можно, пожалуй. Статьи будем кое-какие печатать, с работягами из профсоюзов общаться. Серьёзных площадок в Большой Прессе не дадут, да нам и не надо. Будем упирать на логику и аналитику.
– Грустинки подпустить, можно, – криво ухмыльнулся Патрик, дёрнув ртом, – чтоб проскальзывало такое… Опять крайних нашли, а мы-то думали, что в САСШ слова … и справедливость для всех не пустой звук.
– А перебороть можем? – С тоскливой надеждой спросил Фред. Патрик, хорошо чувствовавший Нью-Йорк, выпустил колечко дыма и отрицательно мотнул головой.
– Если только временно, – нехотя сказал Фокадан, которого ничуть не радовала необходимость переезжать, – и то не факт. Митинги, всё такое… на время сможем, а потом там совсем хреново станет и всё равно начнётся деление на своих и чужих.
– С этим разобрались, – подытожил Патрик, стряхивая длинный столбик пепла с сигары на покрытую прелой листвой землю, – детали потом. Насчёт красиво есть идеи?
– Хм… Фред, помнишь ты говорил насчёт Если очень НАДО, – развеселился попаданец, – надо, Фредди, надо! Вы у меня все поэтами станете…
Пришлось немного пооткровенничать с друзьями.
– Дело такое, парни, – Алекс говорил не открывая глаз и всё так же подняв лицо к солнцу, – память не вернулась, но кое-что проскальзывает. Стихи, например. Знаю, что не я писал… Уверен, Фредди, уверен! ТОЧНО знаю, что умерли, причём давненько. Но как кого звали…
Попаданец пожал слегка плечам, замолкнув.
– Хорошо помнишь стихи? – Заинтересовался Патрик, – нет каких-нибудь особенностей?
– Ну… иногда несуразности встречаются, упоминания каких-то вещей и явлений, не встречающихся в наше время.
– Старинные поэты! – Патрик так заволновался, что отбросил сигару, – да ещё и забытые! Много переделывать приходится?
– Когда как. Иногда от стиха и ничего толком не остаётся. Нет, сам не очень… Чьи-то стихи всё равно в качестве основы нужны, с чистого листа не могу.
– Тоже талант, – вздохнул однорукий капитан, – я вот… пишу, но как-то не очень получается, чудно очень уж выходит. Вот…
Патрик достал неловок из внутреннего кармана кителя несколько смятых листков. Попаданец развернул и начал читать, удивляясь с каждой минутой всё больше – стиль Патрика отчётливо отдавал Маяковским. Те же странноватые рифмы, тот же драйв.
– Мне нравится, – удивлённо сказал он несколько минут спустя, – необычно конечно, но сильно.
– Серьёзно? – Патрик недоверчиво смотрел на Фокадана, – врать-то не надо!
– Широкой публике это вряд ли пойдёт, но в целом очень здорово, есть даже шанс стать классиком. Правда… скорее всего после смерти, или по крайней мере лет этак через пятьдесят. Сейчас – слишком необычно.
– Н-да, – согласился Фред, – также пробежавший глазами по листкам, – что верно, то верно – необычно. Будь ты из своих, приняли бы стихи, пусть и в узком кругу. Печатали бы время от времени в литературных изданиях. Негромкая слава борца с обыденностью и прочие мелкие вкусности. А ирландец, да ещё из трущоб… верно Алекс сказал – лет через пятьдесят.
– Устраивает, – нервно хмыкнул однорукий ирландец, забирая стихи, – мне чтоб прямо сейчас и не нужно. Но хорошо хоть, что в будущем… Не зря, значит…
Неловкое молчание прервал попаданец, начав нарочито жизнерадостным тоном:
– Вот и замечательно. Я уже состоялся как драматург, Фред у нас поэт. Да, Патрик, оттуда стихи… В памяти покопаюсь, найду парочку стихов или песен, переделаю под современное звучание, если понадобится. О себе напомню, о Фреде. Тебе не надо, свои… разве только в газетах напечатаем, да полемику запустим.
– Задел на будущее?
– Он самый. А то излишняя скромность не нужна. Кто о тебе узнает, если в стол писать будешь? Может, лет через сто кто из правнуков и найдёт творчество, ан поздно может быть – основоположник жанра уже есть, и это не ты.
От Патрика пошла волна облегчения – всё-таки хотел человек признания, какого-то упоминания в истории.
– Много народу поэтами станет? – Спросил Фред, морщась – его сильно задевала ситуация с фальшивой славой.
– Кейси точно: образован, читает постоянно – легко поверить. Не десятки стихов, конечно, но пару-тройку хороших стихов или песня из тех, что и через сто лет петь будут. Может, ещё кого из ребят.
– Может… – Патрика аж корчило от стыда, но он всё-таки договорил, – может, кого из убитых авторами объявим? Им уже всё равно, а родным приятно. И посвящённых меньше, а то мало ли…
Больше часа занимались подборкой погибших поэтов с учётом родни (чтоб стыдно за такую родню не было) и заслуг перед ИРА. Мерзко от такого… почти кощунства, но все понимали, что надо.
Это потом уже, когда (и если!) ИРА устоится, раскинется филиалами в разных странах, обретёт какое-никакое признание… Тогда уже не будет необходимости в подтасовках. Появятся настоящие поэты, инженеры, учёные.
А пока ИРА нужна громкая слова, чтобы движение не сбили на взлёте, постоянные упоминания в прессе. Нужно, чтобы при словах ИРА, люди вспоминали не ирлашек-нищебродов, а поэтов, написавших любимые стихи и песни, драматургов, талантливых журналистов и писателей. Да, не забыть того сержанта с писательским даром…
Лира приехала ближе к концу ноября. Алекс встречал жену на вокзале, придя за несколько часов до прибытия поезда. Всё это время метался по перрону, нервно поглядывая на часы и придумывая всякие ужасы. Железнодорожное сообщение между Союзом и КША капельное и предугадать проблемы почти невозможно. То излишне инициативный командир прикажет разобрать рельсы, то дезертиры…
– Лира! – Расталкивая прохожих, Алекс пошёл к жене, едва не срываясь на бег, неприличный для его чина, – приехала…
Обняв супругу, он почти тут же отпустил её, жадно вглядываясь в лицо любимой.
– Ты стала ещё красивей, – искренне сказал Алекс, взяв её за руки. Лира засмущалась и порозовела.
– Пойдём, – потянула его молодая женщина, – дочку увидишь…
Только сейчас попаданец понят, что супруга приехала с настоящей свитой. Её мать, сестра с мужем, несколько двоюродных братьев и сестёр… Ну и разумеется – жёны, сёстры и матери бойцов Кельтики. Ан нет, приехали и близкие у пленных из других частей.
Откинув покрывало в большой корзине, он уставился на младенческое личико безмятежно спящей дочери, которую не разбудил вокзальный шум.
– Кэйтлин Лира Фокадан, как ты и хотел, – нежно сказала жена, прижавшись сбоку. Этот момент навсегда запечатлелся в памяти Алекса, как один из самых счастливых.
Снятый дом (не думать, во сколько обошлась аренда в переполненном войсками городе!) блистал чистотой, а верный Добби вместе с парочкой чернокожих служанок изображал дворецкого, прислуживая с чинным видом. Несмотря на забавную физиономию, смотрелся вполне органичен, и попаданец в очередной раз напомнил себе присмотреться к слуге получше.
Очень похоже на то, что казачок-то засланный. Южане не любили негров-предателей, каким-либо образом помогавших Союзу, а Добби вполне комфортно себя чувствует. Доблестный Штирлиц или у попаданца разыгралась паранойя, и он преувеличивает степень нелюбви конфедератов к предателям? Может, к слугам отношение попроще или Добби терпят, пока он рядом со своим хозяином?