— Нет, Арья! — Данталиану наконец удалось вырваться из хватки Адара и Астарота. В его голосе была мука, не имевшая никакого отношения к его собственному телу.

Вскоре его лицо появилось перед моим взором. Красивое как всегда, хоть и перепачканное кровью, с застывшим на нем выражением первобытного ужаса. Его большие теплые ладони тут же обрамили мое лицо; он гладил меня, пытаясь хоть немного унять это чудовищное страдание. Я почувствовала, как он обнимает меня, и тот самый покой, о котором все твердили, не заставил себя ждать.

Я не слышала, что именно он кричал с таким надрывом — вокруг стоял невообразимый шум, — но, честно говоря, мне было всё равно. Я была в руках Данталиана, который, как бы я ни пыталась это отрицать, оставался любовью всей моей жизни. Это были наши последние мгновения. И я просто хотела ими насладиться.

Интересно, что они все думают обо мне сейчас?

Я не хотела быть героиней и уж точно не хотела вызывать жалость: я просто хотела спасти своих друзей. Надеюсь, однажды они поймут мой выбор. Но худшее было еще впереди.

Только объединив силы Данталиана с моими, мы могли победить Баала, потому что у меня одной не хватило бы энергии использовать их на полную мощь. Он должен был завершить мой труд, спасти наш отряд и привести его к победе, использовав мои способности, чтобы стереть с лица земли последние сотни Молохов.

И для этого, чтобы передать ему мои силы, была необходима моя смерть.

Астарот знал об этом давно. Он пытался изменить ход событий, но тщетно: битва всегда заканчивалась одинаково — Баал захватывал власть в Аду после гибели больше половины отряда, включая нас шестерых. Тогда у него возник план, который мог дать нам шанс на победу, и когда Адар рассказал мне о нем, мне не потребовалось и двух секунд, чтобы решиться.

Я пожертвую собой, чтобы спасти их.

Адар тогда уточнил, что «спасти всех» означает спасти и Данталиана, и мне хочется улыбнуться, вспоминая свой ответ. «Он — как раз одна из причин, почему я это сделаю», — сказала я тогда, будто это было само собой разумеющимся.

Так фатум окончательно подтвердился. Астарот каждый день проверял линии будущего, и с того момента оно больше не менялось.

В последующие дни первое, о чем я думала, — это всё то, что я оставляю, и всё то, чего так и не успела попробовать. Возможно, я не сделала в жизни всего, что хотела, но я была уверена: самое важное я всё-таки испытала.

Я прожила множество крошечных фрагментов жизни, которые дали мне понять: жить, пусть это порой сложно и больно, всё же стоило.

Мы не можем позволить боли забрать нашу жизнь раньше срока. И, возможно, в страданиях всё-таки был смысл. Каждая эмоция заслуживала того, чтобы её почувствовали и прожили, как и каждое чувство, ведь они — часть пути любого существа.

А покой… покой, рано или поздно, всё равно придет. Так что стоило жить и чувствовать — чувствовать до костей, — прежде чем уйти.

Я закашлялась, выплевывая кровь, даже не понимая, откуда она берется. Тьма вокруг сгустилась; должно быть, я закрыла глаза, сама того не заметив. Данталиан встряхнул меня за плечи, заставляя их открыть. — Арья, даже не вздумай!

— Данталиан… — с трудом прохрипела я.

Он погладил мою щеку тыльной стороной ладони, и я снова встретилась с его глазами, полными ужаса. Его мощное тело била дрожь.

— Я здесь, я здесь, с тобой! Я всегда буду рядом, я тебя не оставлю.

— Ты должен… — голос подвел меня на несколько секунд из-за вспышек в груди, пронзавших при каждом движении. Связки отказывались повиноваться моему желанию говорить. — Перед тем как я уйду… ты должен… позволить мне показать тебе… кое-что.

Он неистово затряс головой и нервно забормотал: — Нет, ты никуда не уйдешь! Покажешь мне, как только поправишься.

Его голос ломался от избытка чувств. Он никогда не умел их проявлять, а тем более — справляться с ними. Его глаза никогда не были такими влажными и красными; мне казалось невозможным, что я никогда не увижу слез, бегущих по его щекам, дающих выход его боли.

В каком-то смысле мне показалось правильным плакать за него. За слезы, которые он не мог пролить; за боль, которой он не мог дать волю; за ярость на нашу общую судьбу и за нашу любовь, которой нам предстояло сказать «прощай».

Это окончательно подтвердило ему: настал конец, и он не может меня спасти. Наше время истекло именно тогда, когда мы только-только начали им дорожить.

— Ты никуда, блядь, не уйдешь! Это приказ, поняла?! — прорычал он.

Я странным образом сумела улыбнуться, пока горячие капли покидали мои глаза и бежали по щекам, замирая на губах. — Судьба не принимает приказов, любовь моя…

Эта фраза стоила мне огромных сил. Мой голос превратился в едва слышный хрип; каждая часть моего тела была настолько измотана, что я чувствовала, как жизнь выскальзывает из рук, словно мыло.

— Останься со мной, прошу тебя… Останься, — шептал он, и его нежные руки блуждали по моему телу.

Он ласкал меня так, будто хотел запомнить кончиками пальцев каждый мой изгиб, каждый шрам и каждую родинку, чтобы навсегда унести меня с собой, поселить в шаге от своего сердца. Словно он не делал этого достаточно до сего момента.

Он двигался так, будто хотел остановить время, заморозить его и поместить в стеклянный шар, в который он мог бы заходить всякий раз, когда от тоски по мне у него будет перехватывать дыхание.

Но жизнь никогда не давала второго шанса, и мы оба это знали.

— Я отказываюсь верить, что для нас нет иного фатума, — в отчаянии пробормотал он, продолжая ласкать меня так, словно от этого зависела его собственная жизнь.

Я чувствовала такую слабость, будто парю над землей. Чем больше проходило времени, тем дальше я улетала — туда, где никто не сможет меня достать.

Я услышала, как он тяжело сглотнул. Он говорил со мной лишь потому, что не мог принять факт: скоро это станет невозможным. Он пытался удержать меня здесь, с собой, не дать мне уйти. — Значит, это правда? Ты в меня влюбилась?

Еще одна одинокая слеза прочертила след по холодной коже щеки. — С самого первого дня, как увидела тебя… я поняла, что моя ночь без звезд… принесет мне… немало бед.

Я подействовала, не раздумывая: настал идеальный момент для моей последней задачи.

Я закрыла глаза и вошла в собственный разум, приближаясь к той металлической двери, что возникла передо мной много месяцев назад. Впервые я открыла её без малейших колебаний, и окружившая меня тьма оказалась куда более уютной, чем я ожидала. На другом конце ветхого и опасного моста, соединявшего нас, меня ждал Данталиан — будто знал, что мы встретимся именно здесь.

Впервые я бросилась к нему так же, как он бросился ко мне, и мы встретились на полпути.

Я не дала ему времени осознать мои намерения: я взяла его руку в свою, установила прочную связь и обрушила на него всё, что я к нему чувствовала, — всё то, что сопровождало меня месяцами и что я от него скрывала.

В густой тьме, окружавшей нас, вспыхнул ослепительный свет.

Это был взрыв ярких красок после месяцев серой бледности. Каждая наша точка — физическая и ментальная — слилась воедино, будто наши души стали одной, и я больше не понимала, где заканчивается он и где начинаюсь я.

Я позволила ему увидеть во мне всё: все мои воспоминания и все эмоции, каждый раз, когда я чувствовала себя раненой, и всю ту боль, что я испытала, узнав о его плане. В то же время я чувствовала, как его тело дрожит рядом с моим, а его нежные руки продолжают без устали меня ласкать. Тень улыбки тронула его губы; было так трогательно видеть, как он упивается тем, что его кто-то любит — возможно, впервые в жизни. Он был в изумлении: его приоткрытый рот и золотистые, всё еще влажные глаза, прикованные к моим, были тому доказательством.

Пользуясь его мимолетным замешательством, я вырвала собственные силы из своего этера, хотя ощущение было ужасающим. Ледяная пустота заполнила место, которое всегда было полным, где я всегда была уверена, что найду свои силы. Единственную память, что осталась у меня от моей прекрасной мамы. Причину, по которой она оставила меня; то, ради чего она принесла себя в жертву — в точности как я.

Пока я смотрела, как передо мной парит фиолетовая сфера, заключающая в себе все три мои способности, чувство вины терзало мне сердце. Я была уверена, что мама гордилась бы моим поступком — она всегда гордилась всем, что я делала, даже моими ошибками, и всё же… Отдать свои силы кому-то другому было всё равно что перечеркнуть смысл её смерти, которая до этого момента оставалась единственной причиной, позволявшей мне не жить под гнетом изнуряющего чувства вины.

У меня оставалось совсем мало времени, чтобы выбраться оттуда, поэтому я развернулась и бросилась прочь от него. Захлопнув за собой дверь, я на миг задержалась, чтобы погладить холодный металл, впервые ощущая его под пальцами — своего рода молчаливое прощание. Как только я вернусь в реальность, дверь будет уничтожена, а наша связь растворится, потому что я умирала.

— Арья, что ты наделала?! — изумленно выкрикнул он, захлебываясь от мощи моих сил. Рука, поддерживающая мою голову, напряглась, его мускулы задрожали от усилия удержать мои способности, ставшие теперь его, и я наконец снова открыла глаза. Первыми цветами, что я увидела, были фиолетовый и синий. Это были не глаза и не одежда, а молнии, освещавшие ночь, что необъяснимым образом пала на это место и не имела ничего общего со временем на часах. Всё это было делом рук моих сил, с которыми Данталиан не мог совладать — настолько мощных, что они меняли погоду в этом слабом и ничтожном мире.

— Ты… должен… научиться… ими управлять, — с трудом прохрипела я, сама не зная, как мне это удалось.

— Арья! — прогремел рядом знакомый встревоженный голос. — Оставь её! Ты недостоин касаться моей дочери после всего, что ты с ней сотворил! Редко когда я слышала отца в такой ярости; обычно ему удавалось сохранять беспощадное спокойствие, очень похожее на спокойствие Астарота.

Его окровавленное лицо появилось в моем поле зрения, его рука сменила стальную хватку Данталиана, пока другой рукой он совершал что-то, чего я не видела, но о чем догадывалась — человек, державший меня в объятиях, отчаянно сопротивлялся. Я так устала, я просто хотела отдохнуть.

Когда тело Данталиана качнулось назад, я поняла, что отец с силой отталкивает его, чтобы занять его место. Я хотела бы воспротивиться, но не смогла. Отец взял меня на руки и устроил у себя на коленях, будто я снова была маленькой девочкой, поглаживая мои волосы с изнуряющей медлительностью, словно пытаясь унять мою боль. И правда, ему это немного удалось.

— Я уже потерял твою мать, Арья, я не могу потерять еще и тебя. — Его голос разбился, как лист стекла о каменный пол. Мой отец разлетелся на тысячи кусков, и эти острые осколки ударили и по моему сердцу. — Прошу тебя, доченька, не оставляй меня! Только не так, не ради жертвы во имя любви, не бросай меня, как сделала твоя мать! Я не готов… и никогда не буду готов.

Я чувствовала, как его тело дрожит, словно осиновый лист, и отчетливо слышала каждое слово, несмотря на яростные крики вокруг, грохот выстрелов и лязг клинков, пронзающих плоть, — звуки бесчеловечной борьбы во имя любви и стоны чистой боли. Единственное, что мне было по-настоящему важно — видеть, как мои друзья продолжают сражаться, невзирая на боль, раны и печаль; они словно сдерживались, чтобы не броситься прощаться и не коснуться меня в последний раз, лишь бы не обесценить мою жертву.

Я хотела сказать отцу, что не желаю, чтобы Данталиан уходил; что, пусть он и был причиной того, что мое сердце стало другим, я хотела остаться в его руках. В руках единственного человека, которому я позволила себя по-настоящему полюбить и который — до того как разбить мне сердце — был единственным, кто заставил его биться.

Мои веки перестали слушаться, они медленно опустились, и свет молний исчез, сменившись чем-то более темным и ледяным. Было странно слышать в своей голове голос, не принадлежащий Данталиану. Аид прошептал мне что-то нежным и деликатным тоном — куда более мягким, чем я могла вообразить. Он пытался убедить меня довериться тьме и не бояться того, что будет дальше. После минутного колебания мне не оставалось ничего другого, кроме как послушаться. И правда, когда я позволила себе упасть, тьма подхватила меня на лету. И боль исчезла, будто её и не было.

Глава 33

Данталиан

Я БЕЖАЛ годами.

От людской молвы, от жестокости отца, от своего проклятия и от девушки, в чьих нежных губах была заключена великая мощь, о которой она даже не подозревала.

Больше века я бежал от той части самого себя, которая больше не существовала.

И всего за несколько месяцев то, чего мне удавалось избегать всё это время, настигло меня. Оно ударило наотмашь, и мне не оставалось ничего другого, кроме как принять это.

Сначала Баал и задание, которое казалось идеальным способом совершить месть, затем Азазель и рождение команды, ставшей моей семьей. И, наконец, Арья — мой яд и мое же противоядие.

Я опустился на колени рядом с её телом; я не мог смириться с тем, что это последние мгновения, отпущенные нам судьбой. Я только-только её встретил — мне казалось, что прошли считаные часы с того мига, когда я увидел её темные волосы и эти зеленые глаза, прикованные к меню; ту вежливую улыбку, которую она подарила официанту, и её руки в татуировках, которые так притягивали меня, вызывая желание разгадать её историю и всё то, что она прятала за этой колючей броней.

Часы с того мига, когда она испепелила меня взглядом и я понял, что хочу, чтобы она была рядом вечно, веря, что сумею всё разрулить и добиться счастливого финала.

Вид её отца, дрожащего, с влажными глазами — его, всегда сурового человека с лицом-маской, — дал мне понять, что способа спасти его дочь действительно не существует. Иначе он бы уже перевернул всю вселенную.