Я снова перевела взгляд на темноту. Попыталась сменить тему, лишь бы не говорить о его фатуме — ведь им была я, а он был моим. И мы оба это знали, только он не догадывался, что это знаю и я. — Ты никогда не задумывался, существует ли кто-то — может, богиня, — кто присматривает за парами, связанными фатумом?

— Постоянно. Я всегда задаюсь вопросом, кто определил мой фатум: было ли это случайностью или мы рождаемся такими, что идеально подходим друг другу. Может, потому, что ни с кем другим я бы так не совпал. — Я верю, что люди рождаются с предназначением любить и быть любимыми кем-то особенным.

Я почувствовала на себе его взгляд. — Поэтому их и называют «фатумом», как думаешь?

Я кивнула. — Ну, «фатум» происходит из латыни. Фатум — это судьба, которую нельзя изменить; всё то, что нужно принять как есть. Говорят, каждый человек рождается под властью своего фатума, и я верю, что это правда — вот почему мы бежим от определенных вещей, но в итоге всегда обнаруживаем их у себя под носом.

— Если ты не можешь бороться с судьбой, что тебе остается, кроме как принять её и извлечь из неё лучшее? — Его взгляд приковался к моему. — Именно поэтому ты сражаешься во что бы то ни стало? Поэтому ты до сих пор не сбежала как можно дальше от нас, от этого задания?

Я поморщилась от того, насколько близко он подобрался к истине. — Побег не в моем стиле, ты сам это сказал.

Тишина окружила нас, пока у меня не возник порыв задать глупый вопрос — я знала, что он глупый, но он мучил меня долгое время. — Данталиан, почему ты меня спас?

Он повернул голову. — Почему ты всегда об этом спрашиваешь? — Потому что я этого не понимаю. — Кажется, я уже говорил тебе однажды. — Он снова уставился на великолепное полотно ночного неба. — Я не позволяю тому, что принадлежит мне, перестать быть моим, флечасо. Даже смерти.

Я не ответила — сказать было особо нечего. Я откинулась назад, касаясь крыши спиной, игнорируя жесткие кирпичи, из-за которых поза была неудобной. Он сделал то же самое рядом со мной, улегшись так же, но не сводя глаз с черноты ночи.

Я подумала обо всём, что ждет нас совсем скоро, и чувство тревоги перехватило горло, мешая нормально дышать. Я попыталась выровнять дыхание. Дом, который я месяцами отказывалась называть домом, теперь был самым близким к этому понятию местом из всех, что у меня когда-либо были. Мне будет до смерти не хватать наших пробуждений, совместных завтраков и разговоров ни о чем, будто мы старые друзья; будет не хватать наших путешествий, смеха и песен. Мне будет не хватать той рутины, которую мы с таким трудом создавали и которую с любовью оберегали все эти месяцы.

Это было абсурдно, но за короткое время кучка незнакомцев стала моей семьей, и от одной мысли о том, что мне придется их отпустить, мне становилось плохо. Я снова посмотрела на Данталиана и почувствовала, как глаза самопроизвольно стали горячими.

Мне будет не хватать и его — было бы ложью утверждать обратное. Будет не хватать так сильно, что дыхание перехватывает от одной мысли, что я больше не вскину голову и не встречу его взгляд, уже устремленный на меня. Мне будет не хватать той части него, которая заставила меня влюбиться без памяти, которая вскрыла мою грудную клетку, чтобы заставить смириться с тем, что у меня есть идеально работающее сердце.

Несмотря на ту жестокость, с которой он сумел перечеркнуть всё за несколько мгновений, я никогда не смогу забыть ту его часть, что заставила меня снова поверить в любовь. Того, кто месяцами готовил мне завтрак; того, кто, несмотря на ярость, шел за моими туфлями и одеждой на пляж, лишь бы мне не пришлось утруждаться; того, кто вошел в мой разум, не нарушая границ сокровенного, и вымел оттуда боль, оставив воспоминание, за которое можно уцепиться, блуждая в той тьме, которую он, казалось, знал в совершенстве.

Демона, спасшего меня от множества монстров; того, кто делал глупости, которые не только заставляли меня улыбаться, но и заставляли мое сердце биться чаще — как в тот раз, когда он признался, насколько я ему нравлюсь, с помощью клавиатуры в старой библиотеке; того самого, кто купил кружку в пару к моей. Но и того, кто лежал сейчас рядом — кто проснулся и, не раздумывая, пришел составить мне компанию здесь, на крыше виллы, ставшей нашим домом, хотя ему следовало бы отдыхать и набираться сил.

Мне будет не хватать его, как чего-то, чем ты никогда по-настоящему не владел и что вынужден оставить раньше срока. Мне придется научиться жить с пустотой, потому что помимо уз, связывающих нас как мужа и жену, он был моим фатумом. Моей идеальной половиной. Той, которой будет не хватать вечно.

И когда его отсутствие станет слишком удушающим, где бы я ни оказалась — хоть на другом конце света или вселенной, — я буду искать место, где можно присесть и устремить взгляд в небо. Зная, что где бы он ни был, он сделает то же самое. Возможно, в тот же самый миг. И если нам повезет, возможно, мы даже окажемся под одной и той же ночью. Ночью без звезд.

Глава 29

«Ab imo pectore. Из глубины души, где всё начинается. И где однажды, к сожалению, всё заканчивается». — АЗУРА ХЕЛИАНТУС

Мегиддо был единственным земным местом, которое внушало мне необъяснимую тревогу. Согласно писаниям, это была земля, на которой должен был произойти Армагеддон — само это название происходит от оригинального древнееврейского топонима. Война была уже в шаге от нас, но это не был тот Армагеддон из священных текстов, финальная битва между Богом и силами зла. Это была яростная схватка Баала в погоне за абсолютной властью над Адом.

Путь был долгим и тяжелым, напряжение не отпускало никого из нас. После многочасовых изнурительных тренировок я забежала в номер отеля, чтобы принять душ и быстро переодеться, а затем вышла прогуляться по коридорам, пытаясь отвлечь свой хаотичный разум. Стоять на месте было равносильно безумию: мысли роились в голове, и я не могла их контролировать. Так, бесцельно бродя, я наткнулась на Рута в общем зале на нашем этаже.

— Привет, странник, — пробормотала я, опираясь на стеклянное ограждение балкона, выходившего на город. Отсюда было легко разглядеть место предстоящей битвы, и это вызывало у меня нешуточную тоску. Невеселая улыбка тронула его губы. — Привет, полудемон.

Я усмехнулась его псевдоругательству и шутливо толкнула его в плечо. Я повернулась, чтобы заглянуть в его синие глаза — последние пару дней они были полны эмоций, которые ему обычно не прощались. — Что случилось, Рут?

Он снова перевел взгляд на город — или, по крайней мере, на то немногое, что окружало отель. Руины Мегиддо были совсем недалеко. Его брови сошлись на переносице, а руки сжались в кулаки. — Я… я боюсь сдохнуть, наверное.

— Ну, ты не одинок. — Тишина на пару минут окутала нас ледяным объятием, которое нам обоим совсем не хотелось принимать. Я посмотрела на Мегиддо — место, которое разрушит жизни многих существ и оставит шрам на душах тех, кто выживет. — О чем ты думаешь?

— О том, что я боюсь не столько самой смерти, сколько того, что больше не буду жить. — Он жадно глотнул воздуха, а у меня перехватило дыхание. — Боюсь, что никогда больше не увижу улыбку Химены. Боюсь, что больше не подерусь с Медом. Боюсь, что больше не поиграю с волчонком в приставку и не услышу, как он бесится и орет каждый раз, когда проигрывает. Боюсь, что больше не смогу подкалывать тебя. Боюсь, что мы с Данталианом больше не будем доводить вас, девчонок, и ржать до колик в животе. Боюсь, что не выпью больше горячий шоколад, который мне вечно подсовывает Химена… ведь даже если я не чувствую его вкуса, сам факт того, что его приготовила она, делает его самым вкусным, что я когда-либо пробовал. Она придала вкус всему вокруг, Арья, и я боюсь снова перестать чувствовать хоть что-то. — Он обреченно понурил голову. Затем я услышала, как он тяжело сглотнул. — Я боюсь потерять единственную семью, которая у меня когда-либо была.

Я принялась теребить ногти, щелкая ими друг о друга — этот звук всегда меня успокаивал. Данталиан был единственным, кто это заметил. — Мне тоже страшно, очень. Думаю, это потому, что я чувствую: мне еще слишком много нужно сделать, прежде чем «уйти».

— И чего тебе не хватает? — Спустя паузу он уточнил: — Я имею в виду, сделать в жизни.

Я подняла глаза к небу, разглядывая огромные темные тучи. Не было ни единого просвета, небо в тот день казалось таким печальным. Оно словно отражало нашу тревогу. — Я могла бы составить бесконечный список того, что должна сделать перед смертью, но это совершенно бесполезно, потому что список только растет. Правда в том, что никто из нас не хочет умирать, поэтому мы всегда будем находить какое-то дело, прежде чем сможем сказать: «Окей, теперь я готов». Я не готова. Мне еще столько всего нужно сказать, а потом сделать, и…

Я замолчала, чтобы сделать глубокий вдох и вернуть себе самообладание. Когда Рут нашел в себе силы заговорить, его голос был пропитан грустью. — Обещаю тебе: когда мы выберемся отсюда, мы сделаем всё, что ты отметила в этом чертовом списке. Слушай меня внимательно, полудемон: это не конец. Это лишь одно из множества начал, которые приберегла для нас жизнь.

Я прикусила щеку изнутри. — Можно тебя спросить кое о чем, Рут? — Конечно! — согласился он, но посмотрел на меня с подозрением.

Я почувствовала пустоту в районе желудка, которая быстро расширилась, превращаясь в зияющую пропасть. — Если я не справлюсь, по какой бы то ни было причине…

Он не дал мне закончить. Он лихорадочно затряс головой и отступил на пару шагов, но я его остановила. — Даже не думай об эт… — Рут, — перебила я его, по-братски коснувшись его плеча. — Ты и сам это знаешь. Пожалуйста, не заставляй меня произносить это вслух.

Шансы на то, что никто из нас не погибнет, были ничтожны. Очень, очень малы. На данном этапе вопрос стоял не «умрет ли кто-то из нас», а «кто именно из нас умрет».

Казалось, он сдерживает слезы, которые всё равно никогда бы не пролились. — Говори.

В глубине души, несмотря на всю горечь момента, я была рада, что он сдался. Это означало, что его привязанность ко мне настолько велика, что он готов страдать от мысли о моей смерти, но при этом хочет знать мою последнюю волю, чтобы исполнить её, если это будет возможно.

— Я хочу, чтобы Ника осталась с Данталианом. Она полюбила его с первого мига, может, даже раньше, чем меня. И я уверена, что она понадобится ему по той же причине, по которой он подарил её мне… Я хочу, чтобы ключи от моего дома в Оттаве достались моему брату — мы обставляли его вместе, и он заслуживает его больше всех. Если ты не против, я бы хотела, чтобы мой мотоцикл забрал ты — я уже вижу, как ты летишь по шоссе на моей крошке. Химене я бы хотела оставить все свои книги. Я видела, что она читает куда чаще, чем получается у меня, и в них — всё: мои пометки, мои мысли. Может, это будет похоже на то, будто она читает их вместе со мной. И это будет хорошим способом занять голову, хотя ты и так с этим отлично справляешься. — Я подмигнула ему и шутливо подтолкнула.

Улыбка, появившаяся на его губах, не затронула глаз — они остались печальными и потухшими. — Приму это за комплимент.

— Меду я хочу оставить свой дом у озера в Новой Зеландии. Он единственный, кто сможет оценить его по достоинству. В этом доме я когда-то хотела жить со своей семьей. Ну, знаешь: муж, дети, вся эта чепуха… но не думаю, в общем…

Я оборвала фразу, не желая произносить по-настоящему грустные слова. Он резко сжал челюсти, будто сама эта мысль приводила его в ярость. Я почти винила себя за то, что мы так сблизились, — ведь если бы мы не привязались друг к другу, всё было бы гораздо проще.

— И последнее, о чем я тебя прошу: никаких похорон или чего-то подобного. Это моя просьба номер один.

Он резко повернул голову в мою сторону. — Что?

Я развернулась всем телом, чтобы стоять прямо перед ним, глядя ему в лицо, чтобы он понял: я предельно серьезна. Я смотрела на него умоляющим взглядом.

— Я не хочу никаких похорон, Рутенис. Терпеть не могу всё это уныние. Если тебе действительно нужно знать место, где я хотела бы покоиться, то это море. Можешь развеять мой прах там. Тогда вам достаточно будет просто посмотреть на воду, чтобы почувствовать, что я рядом, или поговорить со мной. И вам не придется тащиться к какой-то мраморной плите за эти грёбаные ворота. Никто лучше нас двоих не знает, как паршиво приходить «туда», чтобы поговорить с близкими. Я не хочу обрекать вас на это, если могу выбирать.

Скрепя сердце, он согласился на мою скромную просьбу. Его голос прозвучал жестко: — Я сделаю это.

— Обещай. Он злобно посмотрел на меня, и, если это вообще было возможно, его челюсть сжалась еще сильнее. — Арья… — Обещай мне, Рутенис!

Он закрыл глаза, затем снова открыл их. — Обещаю, ладно?! Обещаю тебе! — Он взял мое лицо в ладони, и его полный боли взгляд пронзил мне душу, но я лишь нежно улыбнулась, зная, что его страдание — плод той искренней привязанности, что была между нами. Он любил меня, а я любила его. Вот и всё.

— Но ты должна пообещать мне, что будешь сражаться до последнего.

Я почувствовала, как глаза стали горячими. Нижняя губа задрожала, а горло словно наполнилось шипами — так всегда бывало, когда мне приходилось лгать или, как в этот раз, давать обещание, которое я заведомо не могла сдержать. Но если бы я этого не сделала, он бы всё понял. А я не могла позволить судьбе снова измениться, поэтому я солгала, и он повелся. Впрочем, я не удивилась. В конце концов, я училась у лучшего.

— Обещаю.

— До самого конца, Арья. Не смей сдаваться ни на секунду раньше. Мне нужно, чтобы ты этого не делала, ладно? — Его голос уже во второй раз дрогнул от избытка чувств.

— Ладно, — прохрипела я; я была на грани того, чтобы разрыдаться, но глаза оставались сухими.

Мы замерли в нашем первом и последнем объятии. Он обхватил мою спину, а я обвила руками его шею, уткнувшись подбородком ему в плечо, пока он прятал лицо в моих волосах. Я закрыла глаза и попыталась насладиться моментом, несмотря на боль, которая разрывала меня на части.