— Еще более настораживающе.

Она смеется.

— Подозреваю, у некоторых детей может быть нездоровая тяга к убийству насекомых, но для Дункана это был способ их изучения. Лавр позволяет им погибнуть, сохранив тело в целости.

— А-а, тогда понятно. Значит, у всех этих растений есть применение в химии?

Уголки её губ дергаются.

— Не у всех. Часть нужна для моей работы, но некоторые выбраны исключительно из любопытства. Кроме того, возможно, кое-что было посажено уже после моей свадьбы, когда мне следовало деликатно напоминать мужу о моих специфических талантах.

Я хмыкаю.

— Еще бы.

— Не то чтобы я когда-то всерьез травила его. Но щепотка золотого дождя в суп очень помогала, когда я чувствовала себя особенно беспомощной в своей ситуации. Даже от легкого несварения из-за несвежей устрицы он начинал думать, что я на чем-то его поймала. С Лоуренсом всегда было «что-то или другое».

— Мне жаль.

Она пожимает плечами.

— Будь я из тех, кто молча сносит его измены и оскорбления, подозреваю, их было бы меньше. Но чем сильнее я возражала, тем больше он стремился доказать свое право на то и другое. Меня не воспитывали терпилой, так что я и не терпела.

— И правильно.

— Я тоже так считала. Другие не соглашались. Эннис… — Она глубоко вдыхает, собираясь замолчать, но всё же продолжает: — Эннис советовала мне закрывать на всё глаза. В своей обычной властной манере, но… она не желала мне зла. Мол, пусть Лоуренс делает что хочет, а мне следует в полной мере пользоваться своим положением замужней женщины так, будто это деловое соглашение, не вполне удовлетворительное, но достаточное для моих целей.

— Прямо как её собственный брак.

— Именно. А я хотела большего. Хотела того, что было у моих дедушки с бабушкой. Брака по любви и истинного партнерства. Эннис этого не понимала.

Думаю, я догадываюсь почему, хотя и молчу.

— Общаетесь с моими милыми цветочками? — раздается голос позади нас.

Даже когда я оборачиваюсь, мне требуется секунда, чтобы осознать: передо мной Эннис. Она одета в то, что, как я теперь знаю, называется «вдовьи наряды». Это форма траура, введенная в моду королевой Викторией, и ожидается она только от женщин. Платье Эннис черное и настолько тяжелое, что полностью скрывает её фигуру. Всё на ней — от туфель до зонтика — черное, и никаких украшений. Ей полагается носить это как минимум год, после чего она сможет надевать более модные черные платья и украшения из гагата. Затем наступает стадия, на которой сейчас Айла, спустя полных два года после потери мужа, когда можно носить серые и другие приглушенные тона. Это нормально для такой женщины, как королева Виктория, которая сама выбрала этот путь, но для Эннис и Айлы, вырвавшихся из ужасных браков, это кажется наказанием.

Мы с Айлой поворачиваемся к подходящей Эннис, которая откидывает тяжелую вуаль со своей черной шляпки. Сара задерживается позади, чтобы переговорить с кучером, а затем спешит к нам.

— Мы с Мэллори обсуждали мой сад, — говорит Айла.

— Ты хотела сказать — мой сад. Или он был моим, пока я не подарила его тебе, когда мои интересы изменились. — Она косится в мою сторону, её глаза лихорадочно блестят. — А изменились ли они?

Сара закрывает глаза и качает головой.

— Эннис, — резко обрывает Айла. — Это не игра.

— О, нет, это вопрос жизни и смерти. Сначала смерти моего мужа, а теперь — моей жизни. Твоя маленькая горничная расследует убийство Гордона вместе с нашим братом и его другом. И хотя я ценю твою заботу, Айла, достаточно одного недовольного бывшего слуги, который вспомнит, что этот садик когда-то принадлежал мне, — и это сочтут неоспоримым доказательством моей вины.

— Хорошо. — Айла поворачивается ко мне. — Этот сад, как и говорит моя сестра, раньше был её.

— Очень давно, — вставляет Сара. — И интерес Эннис был чисто театральным.

Брови Эннис взлетают.

— Театральным?

— Ты получала огромное удовольствие, ухаживая за ядовитыми растениями, потому что ты — порочное создание и обожаешь шокировать приличное общество.

— Полагаю, ты меня с кем-то перепутала, дорогая Сара, — бормочет Эннис. — Я — самый настоящий образец приличия.

Сара закатывает глаза.

Эннис поворачивается к Айле.

— Ты хотела поговорить со мной? О каком-то мистере Уэйре и о том, не был ли он причастен к делам моего мужа?

— Да.

— Я слышала об этом человеке, но лишь мельком, и не от Гордона. И да, мне вряд ли нужно было давать этот ответ лично, но я боялась, что если останусь в том доме еще хоть на минуту, то действительно кого-нибудь убью.

— Нам стоит снять номер в отеле, Эннис, — говорит Сара.

— И позволить Хелен выбросить мои вещи на помойку? Нет. Это всё еще мой дом, я останусь там и милостиво позволю ей делать то же самое, пока не заберу всё, что бесспорно принадлежит мне.

Я кошусь на Айлу.

— Что это за взгляд, девчонка? — спрашивает Эннис. — Тебе есть что сказать. Говори. Я знаю, ты на это вполне способна. Даже слишком.

— У нас есть свидетель, который утверждает, что видел вас в конторе мистера Уэйра вчера — вы спорили с ним по поводу деловых операций вашего мужа.

— Моего мужа убили вчера. В таких обстоятельствах я бы вряд ли бросилась улаживать деловые вопросы.

— Нет?

Она медлит.

— Ладно. Я бы бросилась. Но я этого не делала. Когда именно этот свидетель якобы меня видел?

Я колеблюсь, понимая, что мне следовало выжать из Морриса больше подробностей. Неважно, я знаю его рабочий адрес.

— Я уточню эти сведения, мэм.

— Так и сделай, потому что в конторе мистера Уэйра меня не было. Насколько я знаю, я с ним никогда не встречалась. Если у него и были дела с моим мужем, я об этом ничего не знаю.

— У меня сложилось впечатление, что делами вашего мужа заправляли вы.

Она одаряет меня тонкой улыбкой.

— Мой муж позволял мне «играть» в бизнес-леди, как он выражался, потому что такие занятия как раз для людей вроде меня, рожденных в среднем классе. У меня к этому природный талант. В генах, видимо. А мужчинам вроде него этого недостает, потому что они эволюционировали — как выразился бы мистер Дарвин — до более высокого уровня бытия.

— Можно подумать, что «выживание наиболее приспособленных» означает наличие навыков зарабатывания денег. Чтобы можно было, собственно, выжить.

— Зачем им зарабатывать деньги, моя дорогая, если они получают их от бедняков? И от таких, как мы, представителей среднего класса, которые с радостью вкалывают на них в знак признания их превосходных качеств? Да, я вела его дела, но это не значит, что я знала все его дела. Я давала Гордону деньги на карманные расходы. Это делало его счастливым.

— На карманные расходы?

— Всякие вложения и тому подобное.

— Они имели какое-то отношение к похоронному бизнесу?

— О, я в этом уверена. Мой муж добился первых успехов именно на этой ниве — сначала благодаря моему отцу, а позже мне. А он не из тех, кто сворачивает с однажды проверенного пути, даже если тот перестал приносить былую выгоду.

— Оставшись без ваших советов или советов вашего отца.

— Именно так. Но Гордон зарабатывал достаточно, чтобы не скучать. Между делами, любовницами и охотой я его почти не видела. Вот почему я не убивала мужа, дитя. У меня не было для этого причин. Мы достигли той стадии, когда каждый вполне счастливо жил своей жизнью, и пути наши пересекались крайне редко.

— У вас есть собственные деньги.

— Есть. Когда я взяла дела в свои руки, я заставила Гордона пообещать, что буду оставлять себе пять процентов в качестве комиссии за управление — на ленточки и всякую всячину. Инвестировала я куда успешнее, чем он.

— Значит, Хелен достается дом и титул.

— Да.

— А деньги и бизнес?

Тут она вздыхает и прислоняется бедром к ограде ядовитого сада.

— Его деньги, да. Однако бизнес отходит мне, и без дохода, который он приносит, или возможности его продать, смею заметить, она не сможет содержать этот дом.

— Это и хотел изменить ваш муж перед смертью. Отдать ей и бизнес, и деньги.

— Да. Но мне было плевать. Этот бизнес на самом деле мне не принадлежит. Я продам его и заберу выручку, но я в ней не нуждаюсь. У меня достаточно средств, чтобы жить в полном комфорте.

— Она хочет сказать: «чтобы открыть собственное дело», — бормочет Сара.

— Вовсе нет. Я собираюсь удалиться в загородный дом, где буду устраивать великолепные званые обеды и крайне редко вставать со своей уютной кушетки.

Сара смотрит на меня:

— Это шутка. Она откроет свое дело. Иначе она просто сойдет с ума.

— Если полиция начнет расследование, они захотят увидеть завещание и ваш инвестиционный портфель, — вставляю я.

— Инвестиционный портфель? Какое изысканное название. — Она небрежно машет рукой. — Они получат всё, что им потребуется. Мои бумаги наготове. Ну что, Айла? Собираешься ли ты угостить сестру чашкой чая? Или мне придется просить приюта в другом месте?

— Заходите. Я попрошу миссис Уоллес приготовить нам что-нибудь.

Глава Тридцатая

Я не иду пить чай с Эннис и Айлой. Я всё еще горничная, и мне нельзя давать Эннис лишние поводы для подозрений. Кроме того, мне нужно время, чтобы всё обдумать. Я остаюсь во внутреннем дворике, прислонившись к кованой ограде и глядя на ядовитый сад. Не успеваю я толком сосредоточиться, как тихий голос произносит:

— Мисс Митчелл?

Я оборачиваюсь и вижу Сару; задняя дверь открыта. Сначала я думаю, что она приглашает меня войти, но она выходит на улицу и закрывает дверь за собой.

— Могу я поговорить с вами? — спрашивает она.

Я киваю, и она встает рядом.

— Могу лишь представить, что вы думаете об Эннис, — говорит она спустя мгновение.

Я издаю неопределенный звук. Сара продолжает:

— Она бы пришла в ярость, услышь она мои слова, но она не так ужасна, как кажется. Не так ужасна, какой хочет казаться. Возможно, даже не так ужасна, какой она желает быть.

Снова неопределенный звук с моей стороны.

— Эннис — сложный человек, и порой она бывает крайне неприятной.

— Я не думаю, что она стремится вызывать симпатию.

Сара вздыхает.

— В этом-то и проблема, мисс Митчелл. Я не просто шучу, когда называю её порочным созданием. Ей доставляет удовольствие быть трудной, говорить и делать неожиданные и неблагоразумные вещи, и я боюсь, что это… — Она сглатывает. — Я боюсь, что это доведет её до виселицы, и она не поймет этого, пока петля не затянется на её шее.

— Легко быть «трудной», когда тебе не приходится разгребать последствия.

Сара опускает взгляд.

— Это правда. Я росла в иных обстоятельствах, чем Эннис. Моя семья была почтенной, но бедной, а это совсем другое дело. Эннис этого никогда не понимала. Она отчитывала меня за то, что я безропотно сношу резкие слова учителя, в то время как я была просто счастлива, что у меня вообще есть учитель, и то лишь по милости её доброй матери. Если Эннис капризничала или пропускала уроки, учитель не смел даже заикнуться об этом её матери. Если бы так поступила я, он бы просто отказался меня учить. Она могла позволить себе столько вещей, которых не могла я, и она очень сердилась на меня за то, что я не иду наперекор условностям еще больше…

Сара отмахивается от воспоминаний.

— Но это не имеет отношения к нынешней ситуации.

— Которая заключается в том, что вы боитесь, как бы леди Лесли сама не затянула на себе петлю, рассказывая мне без всякой нужды, что этот сад когда-то был её.

— Да.

— Она всё же была права: это выглядело бы куда подозрительнее, вскройся это позже. Кроме того, это был секрет, который ей пришлось бы просить хранить миссис Баллантайн и доктора Грея. Это было бы нечестно, хотя сомневаюсь, что её это заботило в первую очередь.

— Не будьте так уверены. Эннис трудно признать, что она беспокоится о брате и сестре. Для некоторых женщин сентиментальность сродни слабости.

— Потому что нам внушают, что мы — существа эмоциональные, сентиментальные и глупые, и чтобы нас воспринимали всерьез, мы должны отречься от этой части себя. Хотя я не уверена, что привязанность к семье — это сентиментальность. Отчужденность больше похожа на дистанцирование, что вполне понятно, если родственники это заслужили. А если нет? — Я жму плечами.

Сара еще ниже опускает голову и начинает нервно тереть пальцы.

— Я провела юность, извиняясь за Эннис перед теми, кто не понимал моей привязанности к ней. Я говорила себе: если я когда-нибудь верну её расположение, я больше не буду этого делать. Но сейчас это ничуть не легче, чем тогда.

Я собираюсь что-то ответить, когда в мьюзе появляется экипаж. Грей выпрыгивает из него еще до того, как лошади полностью остановились.

— Мэллори, — бросает он, направляясь ко мне. — Хорошо, что вы здесь. Мы должны…

Он замедляет шаг, заметив Сару.

— О. Я… я не видел вас здесь, Сара. — Он выпрямляется и поправляет галстук. — Прошу прощения за мой порыв.

Она улыбается.

— Никогда не извиняйся за свой энтузиазм, Дункан. Отрадно видеть, что ты его не утратил. Помню, сначала ты казался мне таким тихим, кабинетным юношей. А потом что-то захватывало твой интерес, и ты совершенно преображался.

Грей издает невнятный звук, явно не зная, что на это ответить. Сара касается его руки кончиками пальцев.

— Я рада видеть тебя в добром здравии, Дункан. И тебя, и Айлу. Я оставлю вас с мисс Митчелл заниматься расследованием и присоединюсь к вашим сестрам за чаем.

Она уходит в дом, а Грей стоит на месте, выглядя на мгновение потерянным; его запал испарился.

— Доктор Грей? — зову я. Он встряхивается.

— Да, нам нужно поговорить.

— Нужно. Но прежде у меня есть вопрос, который покажется вам очень личным. Заранее прошу прощения, но уверяю вас: это имеет отношение к делу.

Он хмурится.

— Личным? Обо мне?

— О Саре.