— Это сложно.

— Тогда, возможно, это шаг к тому, чтобы стало проще.

— И заодно к решению проблемы, которую ты хочешь на меня спихнуть?

Её губы дергаются в улыбке.

— Одно действие может иметь несколько целей и последствий. Так уж вышло, что это пойдет на пользу нам обеим.

— Ладно, — ворчу я. — Поговорю я с твоим братом.

— С Дунканом.

— С твоим братом, — повторяю я и направляюсь по коридору к той самой освещенной двери.

Я проскальзываю в похоронное бюро. Грей в своем кабинете, дверь приоткрыта. У меня возникает искушение прокрасться и посмотреть, насколько глубоко он погружен в работу, а затем тихо ретироваться, если он занят. Однако если меня поймают, это даст повод обвинить меня в том, что я «шпионю».

К тому же это жульничество. Я хочу, чтобы он был по уши в делах, тогда я смогу избежать этого разговора. О, поговорить-то нужно, и я, пожалуй, действительно лучший кандидат для этого. Просто я не хочу его злить. В этом вся суть. Я не хочу делать ничего, что заставит его снова возвести свои стены.

Но речь сейчас не обо мне. Речь о его сестре, и именно эти отношения имеют значение. Я лишь гостья в их мире, в их жизнях. Я могу отплатить Айле за её доброту, сделав это для неё, даже если это повредит моим шатким отношениям с Греем.

Я заглядываю в дверь. Грей уже поднял взгляд, услышав мои шаги. Он что-то писал; на лбу виднеется чернильное пятно, видимо, он проводил рукой по волосам.

— Мэллори, — произносит он, откладывая перо. — Надеюсь, вечер прошел удачно.

— Джек согласилась передать сообщение автору листков.

Он жестом приглашает меня войти.

— Не нужно топтаться в дверях. Я всего лишь делал заметки по расследованию. Я знаю, вы так делаете, и это кажется отличным способом упорядочить мысли. В своей основной работе я всегда так поступаю, но поскольку сыск — не моё призвание, мне это казалось излишеством, и…

Он замолкает, заметив выражение моего лица.

— Что-то не так, а я тут разглагольствую, пока вы вежливо ждете, когда я закончу.

— Скорее с удовольствием слушаю, чтобы оттянуть разговор, который мне совсем не хочется начинать.

Я говорю это с улыбкой, но его бдительность мгновенно взлетает до небес.

— Понимаю, — произносит он. — Полагаю, вы нашли способ вернуться.

— Вернуться…?

— В ваше время.

— Нет, дело совсем не в этом.

Его плечи на долю дюйма расслабляются.

— Входите тогда. Хотите выпить?

— Я бы очень хотела выпить, но это станет лишь очередным предлогом отложить разговор. — Я делаю глубокий вдох. — Мы с Айлой знаем, что Саймон следил за нами сегодня. Точнее, это было ваше распоряжение, но мы его раскусили и предложили ему сопровождать нас открыто.

— А-а. — Он снова берет перо и постукивает им, словно сбивая излишки чернил. — Я понимаю, вы находите мои маневры предосудительными. Однако…

— На самом деле — нет. В смысле, я не нахожу их предосудительными. Но я считаю покровительственный тон неуместным: вы соглашаетесь отпустить нас, а затем подсылаете Саймона. Это как признать, что ребенок достаточно взрослый, чтобы самому сходить в лавку, а потом плестись за ним следом. Это понятно в отношении ребенка, которому нужно почувствовать ответственность без лишнего риска. Но мы с Айлой не дети.

Стена снова каменеет.

— Я это понимаю.

— Отношение к женщинам как к детям всегда только портит дело, потому что исторически нас именно так и классифицировали. Но я не собираюсь читать вам лекции об этом. И не собираюсь читать лекции о том, что нам — как женщинам — нужен сопровождающий в Старом городе по ночам, потому что, честно говоря, я с этим согласна.

— Вы… согласны?

— Согласна. — Я вхожу в кабинет и сажусь перед его столом. — Дело не в том, можем ли мы за себя постоять, а в том, что мы — мишени из-за нашего пола и мнимой слабости. Возможно, мне следовало осознать это сразу, но — как и Айла — я болезненно это воспринимаю. Даже в двадцать первом веке я знаю, что мне не стоит идти по пустой улице одной посреди ночи. Черт, я ведь именно так здесь и оказалась, верно?

— Верно…

— Быть в опасности только потому, что я женщина — это паршиво. Реально паршиво. Но то, что ситуация должна быть иной, не означает, что я могу вести себя так, будто она уже изменилась. Это было бы всё равно что увидеть, как мой дом горит, и всё равно решить войти внутрь, потому что он не должен гореть. Пока пожар не потушен, я не могу так рисковать, как бы это ни было неудобно и как бы мне ни хотелось сказать, что со мной всё будет в порядке, что я буду осторожна и не обожгусь.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Я разболталась, да? Пытаюсь объяснить концепцию, которую мне самой до сих пор трудно принять, что я не могу делать всё то же самое, что делают мужчины.

— Из-за мужчин, — уточняет он. — Полагаю, в ваше время опасность исходит от них же.

— Да, но если сказать так вслух, тут же раздастся боевой клич «не все мужчины». Не все мужчины опасны. Не все мужчины — козлы. Не все мужчины собираются ограбить меня или напасть.

— Хотелось бы надеяться, что это очевидно. Утверждение, что врачи могут принести больше вреда, чем пользы, определенно не означает, что так поступают все.

— Верно. Мудро остерегаться врачей, ведущих сомнительные дела… так же как мудро для женщины проявлять осторожность в злачных кварталах Викторианской эпохи ночью без сопровождения мужчины. Мне нужно было, чтобы вы указали на это, доктор Грей. Вы сами вызвались пойти с нами, и я подумала, что вам просто не хочется пропускать приключение. Если бы вы прямо сказали, что считаете это небезопасным, мы бы ощетинились, но согласились. Но если вы укажете на это прямо, вы окажетесь в паршивом положении человека, который нас оскорбляет.

— Да.

— Альтернативой было подослать к нам Саймона, что ставит его в паршивое положение.

Он кладет перо.

— Я об этом не подумал.

— Это еще и рискованнее: мы могли обидеться сильнее, чем если бы вы прямо сказали об опасности. Выход — в компромиссе. Я признаю сейчас, что соваться туда ночью в одиночку небезопасно. Я смогу донести это до Айлы.

— В ответ я признаю, что не только поставил Саймона в трудное положение, но и проявил покровительственный тон по отношению к вам и моей сестре.

— И в будущем вы не станете подсылать Саймона — или кого-то еще — присматривать за нами, если мы откажемся от сопровождения?

Он колеблется.

Я подаюсь вперед.

— Мы обсудим Айлу через минуту, это другой вопрос, но я способна анализировать ситуацию и оценивать угрозы. Если я ошибусь, то сама разберусь с последствиями. А если вы отменяете моё решение…

— …то это и есть самое точное определение покровительственного тона, — говорит он со вздохом.

— Ага. Поскольку я в этом времени человек новый, мне нужна помощь, чтобы понимать его опасности, но мне также нужно, чтобы последнее слово оставалось за мной. Айла… это другое дело. — Я кошусь на дверь и понижаю голос. — Могу я говорить откровенно на этот счет, доктор Грей?

— Разумеется.

Я объясняю, как я трактую ситуацию: Айла не может адекватно оценить опасность, потому что её от неё оберегали.

— Решение не в том, чтобы и дальше держать её в тепличных условиях, — говорю я. — Или делать за неё выбор.

— Оно в том, чтобы дать ей необходимые данные и опыт для оценки опасности — так же, как я буду делать это для вас.

— Плюс инструменты для защиты. Уроки самообороны. Оружие — и обучение тому, как им пользоваться.

Когда он медлит, я добавляю:

— Вы боитесь, что её жажда приключений доведет её до беды.

Он выдыхает с облегчением, будто рад, что ему не пришлось произносить это вслух.

— Да.

— Что, опять же, является покровительством. — Я выдерживаю паузу. — Точно так же, как её отношение к вам порой бывает покровительственным. У меня нет братьев или сестер, но я вижу в этом как прекрасную сторону, так и раздражающую. Она иногда относится к вам как к младшему братишке, которого нужно оберегать от таких угроз, как «рассеянность».

У него дергается щека, но я продолжаю.

— Она — старшая сестра, которая сама влипла в неприятности в погоне за приключениями, ослепленная всем на свете… как это было, когда она выходила замуж.

— Вы и об этом знаете.

— Я знаю, что она вышла за козла, и вы говорили ей, что он козел, а она не оценила вашего предупреждения. Это вызвало трения, пока она не поняла, что вы были правы… и неловкость после. По крайней мере, для неё.

— Для нас обоих. — Он потирает рот. — Я не хочу обременять вас нашими семейными неурядицами, но — да, я не хотел оказаться правым насчет Лоуренса. По очевидным причинам. Она настрадалась с ним. Больше, чем когда-либо признает.

Я смягчаю голос.

— Знаю. Но Айла уже не та девчонка, что вышла за Лоуренса, а вы не тот мальчик, которого нужно оберегать от рассеянности. Я поговорю с Айлой. Мы добьемся того, что она поймет: нельзя втихаря смываться в Старый город по ночам… и того, что вы поймете: нельзя подсылать Саймона следить за ней.

Он молчит какое-то время. Затем спрашивает:

— Хотите выпить сейчас?

Я притворяюсь, будто в изнеможении валюсь на его стол.

— Пожалуйста. Я знаю, что оторвала вас от дел, так что возьму с собой.

— Дела, от которых вы меня оторвали, касаются нашего расследования. Я бы очень хотел услышать ваше мнение о моих теориях и выводах… если только предложение оставить меня в покое не было вашим вежливым способом сказать, что вы сами хотите побыть в одиночестве.

— Если бы я этого хотела, я бы так и сказала.

— Хорошо. — Он поднимается из-за стола. — Виски или бренди?

— Если у вас нет пива, ответ всегда будет — виски.

Глава Двадцать Первая

Изучая заметки Грея, я понимаю, насколько его мозг отличается от моего. Меня называли методичной, что всегда подразумевает некую «тягомотность». Я же предпочитаю слово «организованность». Я очень структурный и дотошно организованный человек. Это распространяется и на мою жизнь. Я целеустремленна в своих планах, иногда в ущерб всему остальному, например, я совсем забросила социальную жизнь в погоне за местом в отделе тяжких преступлений.

Как только я осознала, что в ближайшее время домой не вернусь, моим первым шагом стала перестановка в спальне Катрионы. Люди подшучивали надо мной, говоря, что у меня ОКР, и это меня бесит, но только потому, что они превращают серьезный диагноз в шутку. Мне просто нравится порядок. Так мой мозг функционирует лучше всего. Видя беспорядок, я искренне недоумеваю, как в такой комнате можно расслабиться.

Как уже упоминал Грей, я веду дневник дела. Не то чтобы я была на этом помешана, но мне нравится упорядочивать мысли. Я записываю всё, и когда обдумываю теорию, завожу новую страницу и переписываю улики в зависимости от того, подтверждают они эту теорию или опровергают.

Мозг Грея работает иначе. Мне следовало это понять. Я видела, как он неистово что-то строчит. Со стороны это выглядит как безумные каракули, но когда я видела его почерк — он завидно идеален. Это, как я поняла, не столько личная черта, сколько продукт викторианского образования. В мире без компьютеров почерк обязан быть разборчивым. Мой — средний по меркам двадцать первого века, но для него это сущие каракули.

Несмотря на идеальную каллиграфию, его заметки… Что ж, требуется время, чтобы их расшифровать, а когда это удается, я чувствую одновременно недоумение и легкую зависть. Это напоминает мне мой единственный университетский курс математики. Профессор исписывал старомодную доску цифрами и уравнениями, которые мой мозг с трудом переваривал, потому что это больше походило на современное искусство, чем на математику.

Страницы Грея испещрены записями: горизонтальными, вертикальными, диагональными, и все они соединены стрелками, на которых тоже что-то написано, а некоторые линии безжалостно зачеркнуты. Начав читать, я понимаю, что он делает. Он берет данные, связывает фрагменты между собой, строит догадки о других связях и отметает те, что кажутся неправдоподобными. Это хаотично, но блестяще. И зависть исходит от той моей части, которую задевает ярлык «методичности», от той части, которой кажется, что мой интеллект — самого заурядного толка, где «отлично» означает, что я вкалывала как проклятая, в то время как людям вроде Грея нужно приложить усилия, чтобы не получить высший балл.

Мы обсуждаем его выводы, и это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, потому что он явно ценит мое мнение, да и в итоге он не нашел ничего такого, чего бы не было в моих гораздо более приземленных записях.

Очевидной связи между жертвами нет, если не считать того, что все они, похоже, были паршивыми мужьями. Это, к сожалению, приводит нас к тому, чего нам так не хотелось признавать: жены отравили своих мужей, получив яд у одного и того же третьего лица.

В само понятие «ядовитой сети» заложена идея о том, что женщины узнают об отравителе от общего знакомого. Это как сетовать, что твой парикмахер уходит на пенсию, и подруга советует тебе своего.

Это подразумевало бы, что леди Эннис Лесли знала либо миссис Янг, либо миссис Бёрнс. Графиня, знакомая с женой могильщика или женой мутного коммивояжера. В современном мире это не было бы чем-то неправдоподобным, хотя, скорее всего, это были бы деловые отношения — одна из молодых женщин могла быть маникюршей Эннис или её уборщицей. Здесь эта концепция тоже применима, но между ними был бы буфер. Не маникюрша и не уборщица, а прачка или швея… к которой Эннис обращалась бы только через слуг. Кроме того, насколько удалось выяснить МакКриди, и миссис Янг, и миссис Бёрнс работали на дому. Да, мы знаем, что у миссис Янг было и другое занятие, но «натурщица» вряд ли могла свести её с Эннис.

Мы проводим два часа и выпиваем по два стакана виски, изучая записи Грея и строя теории. Вскоре под воздействием алкоголя и недосыпа мы уже не сидим на стульях. Не совсем понимаю, как это вышло, но к тому времени, как мы начинаем набрасывать версии, мы оба сидим на полу.