— Эх, жаль нет календаря, — сказал Вехин, вытирая кепкой пот с лица и развалился на большом трещиноватом камне. Богжанов продолжал стоя осматривать местность с высоты, которую достигли они после двухчасового подъема. Всем на удивление Вехин мог спать и лежать где угодно. На стоянке перед сном все нарубят веток и постель устелют оленьими шкурами, Вехин же довольствовался одним потником от седла.

Бросит его где попало и, накрыв только голову, сразу начинает храпеть. Спать он мог по двенадцать часов кряду, но зато двое суток мог обходиться вообще без сна.

— Календарь-то зачем нужен? — спросил Николай.

— Счет дням потерял. И километры сосчитать невозможно. Мыкаемся то вправо, то влево… От Олона-то далеко мы отъехали?

— Километров на девяносто. Еще два раза по столько, и будем у перевала Дедушкина лысина. Число сегодня — двадцать третье июля, а какой день, я и сам не знаю.

Богжанов в это время думал над проблемой, которая становилась день ото дня все значительнее: как окрестить пункты, какие дать им названия? На базисной сети он еще мог выйти из этого положения, называя пункты Восточный базисный, Северный дюмеляхский, Южный дюмеляхский. Но, удалившись от Олона, задумался: а ведь, наверно, есть местные названия? За последние три недели Николай обследовал десятки вершин, где в ущельях и распадках берут начало ручьи, впадающие в Дюмелях. Но на карте, которую он носил в сумке, всего этого пока еще не было. На карте была показана только река Дюмелях, своим истоком упирающаяся в перевал Дедушкина лысина. Когда и кто дал ему это название? В шутку или всерьез?

Николай поделился своими мыслями с Вехиным. Тот поднялся с камня и обрадованно заговорил:

— Выход есть, пишите! — Он указал на одну из высоченных сопок: — Вот ее назовем Богжановская, а ту, комолую, чуть правей — Глыбовской. А вот тех двойников, что срослись вместе, назовем Снегиревские.

Вехин ухмыльнулся и как-то робко, тоном просьбы закончил:

— А та, на которой мы стоим, пусть будет Вехинская…

— Так, дружок, не пойдет, — засмеялся Богжанов. — Мы должны те названия давать, которые дал народ…

— А если здесь никто не живет?

— Как не живет. Живет. Вот спроси у Слепцова, — сказал Николай, поднимаясь.

Через час они достигли вершины. Богжанов достал из ящика теодолит и поставил на каменную плиту. Работать пришлось стоя на коленях, а то и лежа на животе. Над сопкой дул сильный, пронизывающий ветер. В распадках лежал затвердевший снег и оттуда несло холодом.

Николай торопился: день уже клонился к вечеру. Открепив стрелку буссоли и подождав, когда она успокоится и своим темным кончиком укажет на север, он навел теодолит на задний пункт. Сличив прямой и обратный азимуты, Николай нахмурился:

— Какая-то ерунда! Забраться-то мы забрались, а сопка ведь не та, которую я засек с тех пунктов.

— Что же тут мудреного, — ответил Вехин. — Они издали каждая имеет что-то свое, какой-нибудь пупырышек, а вблизи все одинаковые, как кошки ночью… По-моему вы указывали мне вон на ту. — И Вехин показал на сопку, что была от них в четырех — пяти километрах.

Разговаривая, он машинально подталкивал большой камень к обрыву. И только спихнул его, как за камнем вдогонку закувыркались десятки глыб, а ниже уже ползла страшная, все сокрушающая лавина. Грохот сотрясал все кругом. Казалось, сопка под ними вот-вот даст крен и рухнет.

Николай бросил работу, приблизился к обрыву и широко открытыми глазами смотрел на вал камней, грохочущий в туче коричнево-серой пыли.

— Страсть-то какая, Николай Петрович, — проговорил Вехин. — Вот за это я и люблю путешествия! Где такое увидишь?

Когда внизу утихло, Николай подошел к теодолиту и уложил его.

— Так на ту пойдем? — Вехин вторично указал на сопку.

Николай ответил не сразу. Он мысленно перешел на нее, продолжая всматриваться в цифры, величину азимутов.

— Нет, не она, — сказал он. — Ошибаешься, Вехин. Нам, наверно, надо вон на эту… Вон, где виднеется что-то вроде ласточкиного гнезда. Азимут, шут с ним, возможна аномалия… Но если мы приблизимся к тем пунктам, то угол увеличится. Это-то нам и нужно… Она, наверняка она! — Николай радостно взмахнул рукой.

— Ясно, как день, — ответил Вехин.

Он вскинул на плечо теодолит, и они зашагали. Особенно труден был первый участок пути метров в четыреста. Потом встретилась козья тропа, спирально опоясывающая сопку. По ней идти было гораздо легче. Шла она как раз к той седловине, куда они держали путь. Тропа выглядела светловато-желтой полоской, рельефно выделяющейся на фоне серого склона.

«Сколько веков по ней гуляют хозяева гор? — думал Николай, рассматривая тропу и каменные плиты, раздробленные в мелкую щебенку. — Наверно, они прошли миллионы раз, если их маленькие копытца выполнили роль кувалды».

Тропка опять свернула в сторону, их же путь пролегал по самой спине хребта, сложенного из гольцов. Пришлось прыгать с камня на камень. От такой ходьбы скоро согрелись. Кругом не было видно ни дерева, ни кустика, не слышно было щебетанья птиц, не попадалось ни одного зверька.

— Как думаете, бывал здесь человек? — спросил Вехин.

Богжанов думал об этом же. Ему стало одновременно немного жутко и радостно, что вот он, с Иваном Вехиным, первые шагают по неизвестным никому вершинам. Николай видел, что и Вехин притих: не зубоскалил, не ругался, не размахивал по-медвежьи руками. «Ишь, и до него дошло! — подумал Николай. — Вот тебе и хулиган, и разбойник»…

Еще два часа ходьбы по камням, и они были на намеченной вершине. Ползая на коленях вокруг теодолита, Николай сделал перспективную зарисовку. Дело двигалось быстро: он уже успел набить руку. Но с глазомерным определением расстояний до сих пор бывали казусы. Чистейший горный воздух и массивность вершин коварно скрадывали пространство. Выбирая пункт в первый раз, Николай определил расстояние до ближайшей сопки в пятнадцать километров. Слепцов же прищурил глаза, долго смотрел и наконец определил:

— Два дня ехать надо.

— А километров сколько же?

— Верст сорок будет.

Богжанов не поверил Слепцову. Но потом выяснилось, что Слепцов ошибся только на два километра.

Сейчас надо было определить, сколько километров до остроконечной сопки, которая виднелась на север от них.

— Как думаешь, Вехин, сколько будет до нее? — спросил Николай.

— Если пешком идти, то километров тридцать, а на лошади — все пятьдесят. Пешком ведь где угодно пробраться можно.

— Н-да! Ничего себе, точность! — протянул Николай.

Сделав съемку местоположения пункта и указав на плане подход к нему, Николай стал намечать два других пункта по ходу звена: один — на правом, другой — на левом берегу Дюмеляха. Он долго рассматривал облюбованные сопки, чтобы потом не спутать с другими. Пытался призвать на помощь Вехина, но тот, не пускаясь в обычные разглагольствования, мотнул головой:

— Вон ту? Раз надо — найдем.

Он уже поставил шест, обложил его камнями и привязал белое полотнище. Через два-три дня сюда должен подойти отряд Глыбова и построить на вершине триангуляционный пункт. Вслед за ним поднимется наблюдательный отряд и произведет точнейшие измерения. А потом останется сделать вычисления, и тогда сопка эта, самый ее верх, где стоит пункт, будет иметь осмысленную математическую величину — координаты.

Можно будет со спокойной совестью сказать: от экватора и от начального меридиана она удалена на столько-то тысяч километров и метров. Сказать уверенно, зная, что ошибка возможна лишь в несколько сантиметров.

Николай еще раз посмотрел в сторону намеченных сопок. Потом взгляд его устремился вдаль, где синел хребет. «Где он там?» — подумал Николай, имея в виду перевал Дедушкина лысина, который занимал сейчас все его мысли…

Закончив работу на сопке, Николай и Вехин тронулись в обратный путь, к палатке. Шли тем же путем. Вот уже и сопка, на которой Вехин устроил обвал. К ней прижалась другая. В месте соприкосновения их образовался желобообразный распадок. От верха и до низа в нем лежал снег.

— Зачем трепать обувь по камням, давайте шавыркнем? — предложил Вехин.

— Что ж, давай «шавыркнем», — рассмеявшись, согласился Богжанов.

Спуск по затвердевшему снегу был действительно заманчив. Они и раньше частенько спускались по таким распадкам. Правда, этот был несколько крутоват. Все же рискнули.

Вехин нашел кривую палку, уселся на нее верхом и с теодолитом на спине поехал вниз.

Богжанов несколько метров прошел благополучно. Но вот снег стал скользким. Николай присел на корточки, затем повалился на бок и покатился. Перегнав Вехина, он взглянул вперед, и сердце тревожно екнуло. Ниже ледник был разорван, и щель походила на глубокий овраг, на дне которого чернели камни. Николай стремительно скользил вниз, и камни на дне оврага как бы притягивали его. «Пропал! — мелькнуло у него. — Тут метров двадцать высоты!..»

— Ножом тормози! — услышал он в эту секунду крик Вехина.

«Черт возьми! Верно!» — выхватив нож, Николай перевернулся на живот и обеими руками всадил острие в твердую корку снега. Ему удалось остановиться в тот момент, когда до обрыва оставалось всего два десятка шагов. Здорово шавыркнули! — посмотрел он вниз, на камни.

К нему подъехал Вехин, восседая на той же палке.

— Для всех лето, а для нас масленица!.. Ха-ха-ха! — заливался он, раскрыв большой зубастый рот.

— Масленица! Масленица! — сердито оборвал его Богжанов. — Могло дело панихидой кончиться.

— Да ведь это как сказать! — завел свою обычную волынку Вехин. — Вот у меня дружок один пьяный в колодец угодил, вниз головой. Над водой только пятки торчали. Таким манером находился в колодце полчаса. Откачали. Но с той поры он возненавидел воду и каждый день жажду утоляет вином…

— У тебя на каждый случай побасенки есть, — махнул рукой Николай. — Давай-ка спускаться…

…У палатки их встретил Слепцов. Поужинали и, как всегда, началось долгое блаженное чаепитие. Чай был густой — во вкусе Слепцова. Чуть дымился костер. Густые вечерние тени улеглись в низинах и распадках. Только сопки еще были озарены теплым, розоватым солнечным светом.

— А что, Афанасий, — задумчиво спросил Николай, — как бы ты назвал вот эту сопку? — Он кружкой показал на вершину, с которой они только что спустились.

Слепцов посмотрел на нее, подумал и твердо произнес:

— Обус. По-русски значит бык. Самый есть бык! Каждый якут так скажет.

Богжанов и Вехин переглянулись. Действительно, сопка со стороны реки очень походила на большого быка, угрожающе опустившего голову. Николай улыбнулся, достал из сумки журнал. Он зачеркнул слово «Безымянный» и написал новое: «Обус».

— Ну-ка, чая начальник, налей еще одну, пятую, — сказал Вехин, пододвигая к Слепцову поллитровую кружку. — За новое название. Крепко окрестил. Да и чай у тебя хорош, в мире такого не сыскать.

Старик, улыбаясь, налил, проговорив:

— Ты, Иван, самый настоящий якут! Учугей якут!

— Будешь якут, когда за день сто потов сойдет.

Богжанов посматривал то на Ивана, то на Слепцова и про себя улыбался.

После ужина они заснули, как убитые…

В этот поздний час спали все люди пяти отрядов Богжановской партии. Не спали только работники астрономического отряда Миленина.

Южно-Дюмеляхский астрономический пункт стоял на сопке высотой в полторы тысячи метров. Второй час ночи. Вверху — бесцветное, тусклое небо с бледными звездами. В такую ночь кажется — протяни руку и ты ухватишься за пылевато-молочную массу, раскинувшуюся над головой. Кругом пункта одни гольцы. В полутьме они кажутся огромными. Многие из них похожи на могильные плиты.

Кругом тихо, безжизненно. Можно подумать, что ты находишься на большом развороченном кладбище с множеством покосившихся надгробных памятников. Лишь в небе изредка то тут, то там блеснет комета, и опять воцаряется безжизненный, томительный покой.

Но люди астрономического отряда находятся на живой земле и они не одиноки: в восьмидесяти километрах на север есть поселок Ома, на востоке, в шестидесяти-восьмидесяти километрах спят мертвецки ребята партии Богжанова, на противоположном берегу Дюмеляха, на пункте дежурят два рабочих Миленина. До них «всего» двадцать километров. Не так-то пустынно уже сейчас в этих горах.

И все же в этот ночной час макушка сопки с нагромождениями каменных глыб, высоко поднятая над равниной, кажется, находится на какой-то необитаемой планете.

Много таких вершин в горах Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии — везде. На самом верху их стоят неприметные серые столбики, выложенные из каменных плит. Высотой они по грудь человеку. Стоит такой столбик на большущей плите, размером в дом, а вокруг него торчат тоже серые от мха куски горной породы. Трудно и днем разыскать этот столб, если над ним нет пирамиды. Лишь стружка да щепа подскажут, что здесь побывали геодезисты.

Вот такой-то столбик на этой сопке и построил Снегирев две недели тому назад. Над ним поставлена четырехногая пирамида высотой в шесть метров. На верху ее — «оперение» из обожженных досок, похожее на птичий хвост.

Миленин и Степан в сопровождении одного рабочего прибыли сюда накануне. Лошадей пришлось оставить у подножия. Подъем на сопку очень крут и сложена она из одних угловатых камней. На что уж цепки якутские лошади, но и они оказались не в силах сделать дальше ни одного шага. Все необходимое для работы — инструмент, рацию с питанием, воду, продукты и лагерное снаряжение — внесли на себе.

На самой вершине подходящего места для палатки не нашлось. Она была поставлена на склоне, шагов на восемьдесят ниже пункта. Инструмент успели установить засветло.

Наступил вечер. Основательно закусив, Миленин и Степан поднялись на пункт. Рабочий остался в палатке. Его обязанности сейчас заключались в заготовке дров и кипячении чая, который могут потребовать каждую минуту.

Миленин в шерстяном свитере, в валенках и с непокрытой головой бесшумно двигается вокруг инструмента, временами освещая ручным фонариком микроскопы, и производит отсчеты.

Вот уже второй час они производят определение широты этого пункта по звездам. Большой объектив инструмента с изломанной трубкой наведен на северную сторону неба. Миленин сосредоточен, движения его плавны. Все рассчитано до долей секунды. Бросив взгляд в астрономический ежегодник, что лежит на ящике, он опять склонился над инструментом, осветив микроскопы у вертикального круга. Правая рука впотьмах безошибочно находит нужный винтик, и труба делает совсем незаметный сдвиг в вертикальной плоскости. Но от такого маленького сдвига ось трубы инструмента, своим продолжением уходящая в бесконечное пространство, там, в далеком звездном мире, описывает неизмеримое расстояние.

Миленин взглянул в трубу, опять быстрый взгляд на хронометр и про себя считает секунды. Взгляд его не отрывается от слабо видимой звезды, которая медленно приближается к вертикальным нитям сетки инструмента. Миленин весь во внимании. Он даже перестал дышать. Вот, уловив короткий миг, он говорит вслух отсчет. Опять быстрый взгляд в ежегодник, чуть повернул инструмент и впился в окуляр. К сетке нитей приближается другая звезда этой пары, находящаяся в южной части неба и выхваченная из миллиарда звезд, которые мы видим.

Работает Миленин, как автомат. Он весь поглощен делом.

Степан Беда сидит в двух шагах от него. Перед ним лежит журнал, в который он записывает отсчеты, продиктованные Милениным. Сидеть молча ему надоело, и он то и дело порывается что-то сказать. Но Миленин каждый раз его останавливает:

— Сейчас я глух и нем.

Сделав последний отсчет, Миленин выпрямился и закурил:

— Плохая ночь! Когда только потемнеет по-настоящему! На что уж Полярная — второй величины — и ту еле видно…

Говорили они вполголоса. Почему-то казалось, что стоит заговорить в полный голос, или крикнуть, как сразу же что-то произойдет.

— Великое дело, если человек специальность свою полюбит, — заговорил Степан серьезным тоном.

— Ты разве не любишь?

— Люблю, пока в ней не разбираешься, пока непонятно. А как только станет все ясно — сразу же и охладеваю. Интересно, при коммунизме люди тоже будут всю жизнь заниматься одной работой?

— На этот вопрос сразу не ответишь. По-моему, в этом не будет тогда необходимости. Ведь труд во много раз облегчится, большую часть работы, которую сейчас делает человек, будет выполнять машина… Ну, а человек будет уметь управлять разными машинами… Что ты вдруг об этом заговорил?

— Да так, вспомнил… Одинцов на базе рассказывал, что труд геодезистов по расходу сил и энергии стоит на втором месте за летчиками. А мы вот месяц шпарим без выходных. Сегодня день ехали, а ночь напролет работаем. Богжановские ребята тоже говорили, что не признают дней отдыха.

— Зимой наверстаем, отдохнешь как следует, — ответил ему Миленин.

Миленина и самого, как только прервал работу, начало клонить ко сну. Он знал, что ночью с часу до трех — самый трудный переломный момент, а потом человек разгуляется и чувствует себя бодро.

— Что, спать захотел? — спросил он Степана.

— Да нет, со сном я умею бороться. Другие думки меня одолевают. А вдруг при коммунизме все садами и пчелками увлекутся. Работа ведь очень приятная — ходи медок облизывай, груши с деревьев срывай и по корзиночкам укладывай. Кто же тогда в шахты полезет?

— И дотошный же ты! — засмеялся Миленин.

— Дело нешуточное, — ответил Степан тем же ровным, спокойным голосом.

— Так ведь коммунизм наступит не завтра и не на следующей неделе. Естественно, что все усилия мысли будут направлены к тому, чтобы в первую очередь механизировать тяжелые работы… Так что и на шахтах легко будет… Ну, довольно разговоров… Тут каждая секунда дорога.

— Федька, чаю тащи! — крикнул Степан. — Надо погреться, что-то стало свежо. И ноги совсем онемели.

Пили чай, стоя у инструмента. Крепкий чай, который стоял на огне несколько часов, был не очень ароматен, но пили его с большим аппетитом. Особенно приятно было держать в ладонях горячую кружку.

После чая приступили к определению азимута по Полярной звезде. Но не успели: звезда с каждой минутой тускнела, и скоро невооруженным глазом рассмотреть ее было уже нельзя. Кончили работу, когда горизонт на востоке покрылся нежным румянцем.

Миленин облокотился на стремянку, прибитую к ноге пирамиды. Голова у него все так же была непокрытой и волосы растрепал ветер. На его лице была заметна добрая усмешка, просачивающаяся как бы изнутри. Он смотрел на восток, в сторону перевала Дедушкина лысина. Туда пробивалась партия Богжанова вдоль реки Дюмелях и партия Хасана Абдулова — от озера Лебединого. Туда шла и группа Миленина, только окружным путем.

Из задумчивости его вывел шепот Степана:

— Смотрите, вправо… смотрите! — Степан схватил ружье и стал торопливо заряжать его.

В десяти шагах от них остановилась стройная молодая козочка. Она стояла на своих точеных ножках, запрокинув высоко маленькую мордочку и смотрела на них чистыми янтарными глазами. Была она неподражаемо грациозна, будто ее кто-то поставил на пьедестал.

— Брось ружье! — шепнул Миленин.

Козочка испуганно вздрогнула, мотнула головой и сделала скачок. Среди камней мелькнул беленький хвостик, и она скрылась так же неожиданно, как и появилась.

— Сердца у тебя нет, Степа, — начал Миленин не зло журить своего помощника. Он еще раз посмотрел в ту сторону, где скрылась козочка. — Ну ладно, пошли завтракать!

И опять на его лице заиграла всегдашняя добродушная усмешка сильного, спокойного человека.