Напали, когда до ярмарки оставалось полдня пути.

Лес кончился, выпустив нас на простор. Тракт бежал через широкий луг, уже тронутый желтизной ранней осени. Бабье лето вернуло тепло, воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков, пахло нагретой пылью и сухой травой. Вдоль дороги выстроились пузатые стога — крестьяне уже убрали второй укос.

Здесь, на открытом месте, дышалось легче. Охрана, до этого сжатая в пружину, чуть расслабилась — перекликались, поправляли амуницию.

Нелидов рядом со мной прикрыл глаза, подставив лицо солнцу.

— Кажется, обошлось, — пробормотал он. — Дальше луга и деревни до самого Торжища, негде засаду устроить.

Враг, если он был, не мог спрятаться в этой пустоте. Так нам казалось.

Ровно до тех пор, когда земля под ногами лошадей взорвалась.

Дерн, маскировавший ямы у самой дороги, взлетел в воздух. Стога распались, выпуская наружу людей. Много. Я не успела сосчитать: все смешалось.

Охрана среагировала мгновенно. Загремели выстрелы, зазвенела сталь. Кто-то дико закричал, и меня едва не стошнило от запаха горелого мяса. Однако обоз был слишком длинным, охрана — растянутой вдоль дороги. Нападающие ударили сразу по всей длине, разбивая строй на отдельные очаги схватки. Возчики, как им и было велено, попрыгали с облучков и полезли под телеги — их дело груз, а не драка.

Даже если бы мне вдруг захотелось погеройствовать, я бы все равно не поняла, что делать. Какая-то свалка вокруг: перекошенные лица, блеск металла, храп испуганных лошадей, запах крови и гари и крики, крики. Я бы зажмурилась, закрыла уши — но тело будто застыло, отказываясь подчиняться.

— Глаша, под тарантас! — услышала я.

Сдвинуться не получилось.

Нелидов дернул меня за плечо, придавливая к полу.

— Вниз! — выдохнул он, пытаясь заслонить меня собой и затолкать на дно тарантаса.

Поздно.

— Вот девка! — заорал кто-то совсем рядом. — Хватай ее!

Один из нападавших — огромный, в расстегнутом армяке — уже лез на борт. Мой взгляд будто приклеился к волосатым пальцам, сомкнувшимся на рукояти топора.

Нелидов вскинул пистолет.

Щелчок.

Осечка.

Детина глумливо осклабился. Небрежно, как у ребенка, вырвал из руки Сергея Семеновича бесполезное оружие.

— Тихо, барин. Не балуй.

Он отшвырнул пистолет за спину и сразу же забыл о Нелидове. Потянулся ко мне, растопырив пятерню, чтобы схватить за плечо, выдернуть из тарантаса, как морковку из грядки. Топор в другой руке опустился, но заметно было: дернись Нелидов — и получит топором промеж глаз.

Наконец-то получилось очнуться. С моих ладоней слетел огонь. Детина с воплем шарахнулся, но на его место уже лезли другие.

— Глаша!

Крик Кирилла резанул по ушам. Я дернулась, увидела краем глаза, как он рубанул кого-то с седла, пытаясь прорваться к нам. Орлик встал на дыбы, но чьи-то руки уже вцепились в поводья, в стремена, стаскивая всадника на землю. Он отвлекся. Из-за меня.

Нелидов замер. Лицо серое, как небеленое полотно, взгляд стеклянный. Магия зазвенела вокруг него.

Молния. Его стихия — молния.

И сама не зная зачем, я потянулась к этой невидимой энергии вокруг него, будто могла поддержать. Подтолкнуть.

— Бей! — вскрикнула я, толкая в него свою силу, свой страх, свою ярость. — Бей!

С пальцев Нелидова сорвалась ослепительно-белая плеть.

Ветвистая, трескучая, она ударила детину в грудь, отшвырнула его, как куклу, перескочила на того, кто лез следом, и дальше.

Трое рухнули разом. Запахло озоном и паленой шерстью.

Детина выронил топор. Тяжелое лезвие звякнуло о борт и упало на дно тарантаса, прямо у моих ног.

Я моргнула, чтобы прогнать черные ветвистые молнии, которые все еще плясали перед глазами.

Топор. Кровь на лезвии. Прилипший к ней седой волос.

Мир качнулся и поплыл.

— Заткнись! За Харитоныча ты выйдешь. Он хозяин справный. — Голос тетки становится вкрадчивым, приторным, будто переслащенная микстура. — Будешь за ним как сыр в масле кататься, на пуху спать, с золота есть. Ты-то, почитай, хорошей жизни и не видела.

Видела. Когда батюшка рассказывал про пчел. Когда Павлуша приезжал домой. Когда перед сном гувернантка приводила меня в гостиную, чтобы я поцеловала матушке руку и пожелала доброй ночи.

— Вот и хорошо, вот и умница. — Тетка принимает мое молчание за согласие. — Ступай спать. Захар Харитонович обещал муара на платье прислать. Будешь в церкви красавицей.

Я кланяюсь: слов нет. Они будто исчезли у меня из памяти, все до единого. Пустота. Я тихо закрываю дверь за спиной. В глазах темно. Косынка на плечах душит, я дергаю узел — не поддается. Выбегаю во двор.

Замуж. Снова. Супружеский долг с Эрастом — боль, стыд, непонимание — вспыхивает в памяти. Но Эраста я любила. А этот… Старый. Вонючий. Бородатый. Я словно физически ощущаю, как тяжелое жирное тело вдавливает меня в перину. Тошнота подкатывает к горлу. Взгляд замирает на рукояти топора, воткнутого в колоду для рубки дров.

Темнота.

Обух топора. Застывший взгляд тетки, кажется, в нем все еще удивление. Раскрытый рот. Красные брызги на подушке. На моих руках. На манжете платья.

Я стаскиваю с шеи косынку и тру, тру руки. Возвращаюсь в комнату и извожу весь кувшин, отмывая с них кровь, — но, кажется, она въелась намертво.

Убийца. Я убийца. Навеки погубила свою душу.

Значит, терять уже нечего.

Я запихиваю окровавленную тряпку под матрас. Платье — в чугунную печку, которая стоит в моей каморке. Вынимаю из сундука чистую сорочку. Ту, что была на мне, запихиваю в трубу, выходящую в окно.

Вот и все. Больше не будет ни позора, ни воспоминаний, ни Кошкина.

Господи, буде милостив ко мне, грешной…

— Глафира Андреевна!

Голос пробился сквозь вату. Чья-то рука трясла меня за плечо.

Я моргнула. Кровь на моих руках исчезла. Тетка, подушка, дымная каморка — все растворилось. Остался только луг, пахнущий озоном и паленой плотью, и перекошенное лицо Нелидова.

— Вы… вы целы? — Его губы дрожали. Он смотрел то на меня, то на дымящиеся тела в траве, и в его глазах плескался животный ужас. — Я… я убил их. Господи, я их убил.

Я перевела взгляд на топор, валяющийся у моих ног. На лезвие с прилипшим седым волосом.

— Вы нас защитили, — деревянным голосом сказала я.

И тут я вспомнила.

Кирилл!

Его стащили с коня!

Я вскочила, заполошно оглядываясь.

Уже не стреляли. Но все еще рубились.

Живой. Господи, живой.

На него наседали. Один — огромный, с дубиной, другой — молодой, в синем кафтане, со щегольской саблей.

Я стиснула руки перед грудью. Одна мысль билась в голове. «Господи. Пожалуйста. Господи…»

Кирилл где-то потерял шапку, в прореху на рукаве выглядывала кожа — к счастью, без крови. Больше ничего разглядеть не получалось. Он двигался страшно быстро. Ушел перекатом от дубины, подсек громилу, и тот рухнул как мешок.

Остался один. Тот, в синем. Белобрысый, с бешеными глазами.

Я завертела головой. Позвать кого-нибудь на помощь. Но те, кто был еще на ногах, отчаянно рубились. Помочь некому.

— Сдайся! — выкрикнул Стрельцов. — Каторга — не виселица!

Белобрысый зло ощерился. Выдохнул ругательство. Рубанул — Кирилл принял клинок на свою саблю. На миг оба замерли, лицом к лицу.

Белобрысый отшатнулся, быстрым, звериным движением выдернул нож из голенища и ударил. Левой, снизу, в живот.

Я закричала.

Кирилл изогнулся, перехватил запястье.

Хрустнуло. Крик.

Белобрысый рухнул на колени, глядя на рукоять собственного ножа, торчащего из брюха. Завалился на бок.

— Захарку убили! — истошно закричал кто-то. — Тикайте, братцы!

Бой угас мгновенно. Нападавшие рванули в стороны.

Седой мужчина с залитой кровью половиной головы вскинул руку. Упругий сгусток воздуха толкнул одного из бежавших — тот рухнул, пропахав носом землю, а в следующий миг у него на спине уже сидел Гришин. Кто-то вскрикнул — я повернулась туда, но увидела лишь двоих, скручивающих третьего.

— Живыми брать, кого можем! — прогремел над телегами голос Кирилла.

Я выдохнула, опускаясь на дно тарантаса. Ноги не держали.

Нелидов перевалился через борт. Его вывернуло.

Я закрыла нос рукавом. Слишком много запахов. Кислый, гари, крови. Кажется, меня саму вывернет сейчас. Заставила себя вылезти из тарантаса. Ноги были ватными. Ничего. Справлюсь. Должна справиться.

Я расстегнула ремни привязанного к задку тарантаса сундука. Вытащила матерчатую сумку с бинтами и спиртом.

— Глафира Андреевна! — окликнул меня встревоженный голос.

Я выглянула из-за сундука. Встретилась взглядом с Кириллом. Он выдохнул, плечи на миг опустились — жива! — и тут же выпрямился.

Жив.

Я отвела взгляд. Казалось, что если он посмотрит мне в глаза сейчас, то увидит там всё: топор, кровь на подушке, мое безумие.

Подошла к охраннику, баюкавшему раненую руку.

— Давай сюда, — сказала я.

— Пустяки, барышня, царапина. Не стоит вам ручки марать.

— Царапина загноится — руку отнимут. Сиди смирно.

Руки сами обрабатывали раны, наматывали бинты. В голове билась одна мысль. Убийца. Я убийца.

— Эк тебя приложили, Тихон, — сказал кто-то.

Маг с раненой головой рассмеялся. Удар топора пришелся по касательной, сняв кусок скальпа, но череп остался цел.

— В рубашке родился, — сказал он. — До свадьбы заживет.

— Какая тебе свадьба, старый? — хмыкнул кто-то из возчиков, помогавших с ранеными. — В твои-то годы?

— Вот и я говорю — до свадьбы точно заживет, — парировал Тихон.

Мертвых потащили к краю дороги. Гришин поднял плетеный из прутьев щит.

— Гляньте, ваше благородие. Хитро придумали. Сидели как мыши в норе, поверх дерном прикрыли, пока мы мимо ехали, ушами хлопали.

— Хитро, — согласился Стрельцов. — Однако мы живы, а они — нет. Мертвых пока в эти ямы и прикройте. Нечего им тут валяться, людей пугать. В первой же деревне дам знать сотскому, пусть местные власти разбираются.

— Так и вам разбираться придется. — покачал головой Гришин.

— Само собой.

Он замер над трупом белобрысого. На лице промелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Да уж, Кирилл Аркадьевич, нажили вы себе кровного врага. — негромко сказал один из охранников.

Стрельцов дернул щекой.

— Нам с господином Кошкиным и без того становилось тесно в одном уезде.

— Кошкиным? — вырвалось у меня.

— Захар Захарович. Старший сын. — пояснил исправник.

Я сглотнула. Заставила себя встретиться взглядом с Кириллом.

— Я жалею что не взял его живым, чтобы допросить, — сказал он. — Но плакать не буду. А вам и вовсе не в чем себя винить.

Я кивнула. Еще и еще. Как китайский болванчик.

Кирилл подошел ко мне, мягко взял за плечи. Сказать что-то еще я не могла — ком в горле мешал.

— Глафира Андреевна, возвращайтесь в тарантас. Лягте и придите в себя. На вас лица нет.

Он, как ребенка, подвел меня к повозке. Нелидов, все еще зеленый, попытался встать.

— Позаботьтесь о Глафире Андреевне, — велел ему Стрельцов. — Дайте ей успокоительного. Пожалуй, и вам самому не повредит.

Мне хотелось развернуться к нему, уткнуться лицом в грязный, пропитанный порохом редингот и разреветься. Рассказать про топор, про кровь, про безумие.

Но я не могла. Я была убийцей. А он — законом.

— Сергей Семенович, — голос Стрельцова прозвучал неожиданно мягко. — Я видел, что вы сделали. Вы закрыли собой Глафиру Андреевну, когда охрана была отрезана. Это поступок мужчины. Я ваш должник.

Нелидов поднял на него глаза. В них все еще плескался ужас, но теперь к нему примешивалось и удивление.

— Я… я сам не понял, как это вышло, — пробормотал он, глядя на свои руки. — Оно само… будто прорвало плотину.

Стрельцов горько усмехнулся.

— В бою так бывает. Сила находит выход, когда отступать некуда. — Он на миг сжал плечо управляющего. — Хотел бы я сказать, что вы привыкнете. Что во второй раз будет легче. Но на самом деле… к таким вещам лучше не привыкать. Оставайтесь человеком, Сергей Семенович. Зверей вокруг и так хватает.

Он развернулся и направился к своему коню, командуя на ходу.

— Раненых — в телеги! Пленных — в середину! Выдвигаемся!

До Великого Торжища добрались только к вечеру.

Город встретил нас гулом, который был слышен за версту. Ярмарка. Она шумела, гремела музыкой, пахла дымом костров, жареным мясом и навозом. Тысячи огней — фонари, факелы, освещенные окна трактиров — сливались в одно дрожащее зарево, видное еще на подступах к городу.

Наш обоз — пыльный, с пятнами крови на бортах, с угрюмыми охранниками — врезался в праздничную толпу как ледокол. Люди расступались, провожая нас настороженными взглядами. Смех смолкал, уступая место шепоту. Мы выглядели чужими на этом празднике жизни. Мы привезли с собой запах войны.

Но я слишком устала, чтобы беспокоиться еще и об этом.

Нелидов заранее, еще месяц назад, списался с хозяином постоялого двора «Золотой якорь», и это оказалось нашим спасением. В городе яблоку негде было упасть, цены на постой взлетели до небес, но нас ждали.

Двор «Якоря» был вымощен булыжником, чистым, словно его мыли с мылом. Конюшни — просторные, крытые тесом. Сам дом — двухэтажный, с резными наличниками и цветами на окнах — обещал тот самый уют, о котором я мечтала две недели.

Когда я вошла в отведенную мне комнату, мне захотелось плакать от счастья.

Настоящая кровать. С периной, белоснежным бельем — и ни намека на клопов. Умывальник с фаянсовым кувшином. Лохань, которую тут же наполнили горячей водой расторопные служанки.

Я мылась долго, остервенело, смывая с себя дорожную пыль, запах костра и, казалось, саму память о и кровавом луге.

Ужин нам с Нелидовым подали в отдельный кабинет. Жаркое, расстегаи, чай. Ели молча, жадно — сил на разговоры не осталось.

— А где Кирилл Аркадьевич? — спросила я.

— Сказал, что у него дела. Просил передать свои извинения.

Я тихонько вздохнула, поняв, что не знаю — жалею ли, что его нет.

Кирилл вошел, когда мы допивали чай. Он успел переодеться в мундир, и снова выглядел не уставшим путником, а жестким служакой.

— Я должен идти, — сказал он без предисловий. — Пленные под замком, раненые устроены. Но моя работа только начинается.

— Неужели она не может подождать до утра?

— Кошкин здесь. Остановился в «Лангедойльской роскоши». Я иду в Ярмарочное правление требовать его ареста, пока не сбежал.

Я удивилась:

— В ярмарочное правление? Не к полицмейстеру?

— Здесь полиция власти не имеет, — пояснил он. — Ярмарка — государство в государстве. Арестовать купца первой гильдии в разгар торга — скандал дойдет до столицы. Местные власти побоятся трогать Кошкина без железных доказательств.

Он усмехнулся — зло и холодно.

— Но у меня они есть. Нападение на дворянский обоз, сын-главарь банды… Ярмарочный комитет не захочет, чтобы их обвинили в пособничестве разбою. Им проще сдать Кошкина мне, чем объясняться с губернатором.

Он помолчал. Добавил мягче.

— Я оставлю тебе двоих своих людей. На всякий случай. Остальные мне понадобятся.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он поправил перевязь. — Это мой долг.

Он шагнул к двери, но остановился на пороге.

— Я могу не успеть попрощаться, Глаша. Дела могут увести меня далеко.

— Я понимаю.

— Береги себя.

Дверь за ним закрылась.

Свеча догорала, оплывая восковыми слезами. Я сидела у окна, глядя на ночной город, который и не думал спать. Внизу, на улице, все так же гремела музыка, кто-то пел, кто-то ругался, но этот шум долетал сюда приглушенным, далеким, как шум прибоя.

В дверь тихонько поскреблись.

— Войдите.

На пороге стоял посыльный в ливрее «Якоря».

— Вам пакет, барышня. Просили передать лично в руки.

Он протянул плотный конверт, запечатанный красным сургучом. Я узнала печать — лук и три перекрещенные стрелы, над ними пламя. Герб рода Стрельцовых.

Сердце екнуло.

Я дала посыльному пятак и, дождавшись, пока закроется дверь, сломала печать.

Почерк Кирилла — размашистый, твердый, с сильным нажимом. Буквы словно маршировали по бумаге — ровно и в ногу.

'Глафира Андреевна,

Спешу уведомить Вас, что дело, из-за которого вам пришлось уехать так далеко от дома, завершено. Господин К. задержан. Ярмарочный комитет, ознакомившись с представленными доказательствами, счел невозможным его дальнейшее пребывание на свободе. Ввиду тяжести обвинений — организация разбоя, покушение на жизнь дворян — принято решение этапировать его в губернский город под усиленной охраной немедленно.

Мой долг — сопровождать его и по прибытии представить дело так, чтобы ни одна, даже самая скользкая рыба не ушла из сети. Расследование будет долгим и, боюсь, затронет не одну губернию. Мне придется задержаться.

Оставляю в Вашем распоряжении двоих моих людей для усиления охраны. Сергей Семенович — человек надежный, но в чужом городе осторожность не повредит. Полагаюсь на Ваше благоразумие.

Я бы очень многое хотел сказать Вам, но бумаге нельзя доверять то, что должно быть произнесено шепотом, глядя в глаза. Поэтому я сберегу эти слова до встречи. Просто знайте: где бы я ни был, все мои мысли — там, где Вы.

Всецело Ваш Кирилл Стрельцов.'

Я опустила письмо на колени.

Кошкина арестовали.

Как там принято радоваться добрым вестям? Прыгать до потолка? Закатить пир? Поставить свечку за упокой человека, который столько времени отравлял мне жизнь?

Я не знала. Ни тени радости не шелохнулась в душе. Только навалилась на плечи бесконечная, свинцовая усталость.

И… вина. Потому что на миг мне стало действительно легче. В тот миг, когда я поняла — Кирилл уехал. Мне не нужно смотреть ему в глаза прямо сейчас. Не нужно объяснять, почему я отшатываюсь, когда он пытается коснуться меня. Не нужно рассказывать про топор и кровь на подушке.

Он вернется, как обещал. И тогда нам придется поговорить.

Но не сегодня.

Сегодня у меня есть только этот город, этот шум за окном и чистая постель. Завтра будет новый день. Завтра нужно отправить Нелидова в торговые ряды, договориться с приказчиками, проверить товар… Дел невпроворот.

А о том, как жить дальше с памятью убийцы и любовью к человеку, который олицетворяет закон…

Я задула свечу. Комната погрузилась в темноту, расцвеченную отблесками уличных огней.

Я подумаю об этом завтра.